Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 223 – Pauline Lents

Гертруда выдохнула раньше, чем успела заговорить. Плечи её чуть опустились, лицо стало виноватым, но в этой вине было не раскаяние, а усталое нежелание оправдываться за чужой приказ. Именно это и раздражало: она уже стояла перед Паулин как человек, заранее готовый быть наказанным не за своё решение, а за то, что оказался рядом, когда его велели передать.

— Господин Лирхт ещё утром забрал вашу дочь, госпожа, — произнесла она тихо.

Пальцы, лежавшие на простыне, разжались и снова сжались, медленнее, уже без прежней резкости. Колыбель стояла слишком близко; рука могла бы дотянуться до края, поправить одеяло, коснуться смятой ткани, но всё, к чему можно было прикоснуться, оставалось лишь следом отсутствия.

— Почему меня не разбудили? — спросила она.

Склянка перешла из одной руки в другую. Гертруда всё ещё держала её, не зная, куда деть руки; тёмная жидкость дрожала в стекле вместе с пальцами.

— Вы спали, — сказала она после паузы. — Я не хотела вас тревожить.

Паулин повернула голову к окну. Пальцы Шион сразу разжались на шторе, оставив на ткани измятый тёмный след; ладонь поднялась перед грудью, резкая, открытая, не столько защищающая, сколько заранее останавливающая. Подбородок уже чуть качнулся в сторону, а плечи напряглись так, будто ответ был готов раньше вопроса.

— Шион.

— Нет, — перебила она. — Даже не начинай. Меня это не касается.

Пауза была короткой, но неприятной. Взгляд не изменился, только пальцы на простыне медленно сжали ткань, собирая её в жёсткую складку.

— Не касается? — переспросила Паулин.

Шион едва заметно кивнула.

Ладонь, поднятая перед грудью, медленно опустилась; пальцы снова нашли край шторы, однако уже не сжали его, а только легли сверху, будто удерживала не ткань, а собственный голос.

— Не касается, — повторила она. — Я здесь ничего не решаю. Я гостья, Паулин. На птичьих правах.

Кивок был едва заметным, усмешка вышла вместе с выдохом.

— Удобная позиция, — сказала Паулин, отворачиваясь от окна к пустой колыбели.

Дверь распахнулась прежде, чем Шион успела ответить. Удар створки о стену прозвучал слишком резко для комнаты, где ещё несколько мгновений назад боялись лишнего вдоха. Лирхт вошёл без объявления; на руках у него лежала девочка, укутанная в светлое одеяло так плотно, что виднелись только крошечное лицо и сжатая у подбородка ладонь. Ни торопливости, ни смущения в нём не было, словно он возвращал не украденное утро, а вещь, взятую по праву и принесённую обратно, когда надобность в ней закончилась.

— Наигрался? — прозвучало со стороны кровати, ровно и почти лениво.

Ответа не последовало. Лирхт прошёл к колыбели, опустил девочку на смятое бельё и поправил край одеяла так аккуратно, будто ничего странного в этом утре не было. Паулин он не удостоил даже поворотом головы; вопрос будто не коснулся его вовсе. Ладонь на мгновение задержалась у бортика, затем он выпрямился и только тогда посмотрел к окну, на Шион.

— Ты засиделась в гостях, — произнёс он.

Комната сразу стала тише. Стоявшая у окна выпрямилась, отступила от стекла всего на полшага; привычная резкость не исчезла, но стала суше, потому что спорить приходилось уже не с человеком, а с правом хозяина дома.

— Она ещё не восстановилась, — сказала Шион. — Ей нельзя оставаться одной.