Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 227 – Pauline Lents

— Хроники дома выше, — он перевёл взгляд с корешка на неё. — В руках у тебя военные сборы.

Рука сошла с книги не сразу, а с маленьким запозданием, словно ей потребовалось отдельное усилие, чтобы понять: прикосновение уже выдало больше, чем слова. Пальцы сомкнулись у складок платья, сминая ткань; взгляд скользнул по полкам слишком быстро, без чтения, только бы не задержаться на Готье. Она выпрямилась чуть ровнее, пытаясь вернуть себе вид человека, пришедшего в библиотеку за книгой, а не за возможностью услышать его голос.

— Я ещё не совсем понимаю, где здесь что можно брать, — произнесла она тише, чем хотела, и в последнем слове всё же проступила неловкость. — Библиотека слишком большая.

Готье посмотрел на неё без насмешки; это, как обычно, оказалось хуже насмешки, потому что не оставляло возможности обидеться красиво.

— Названия написаны на корешках, — сказал он спокойно, снова опуская взгляд к раскрытой книге. — Обычно с этого начинают.

Несколько секунд она стояла неподвижно, затем резко потянулась к верхней полке, сняла первую попавшуюся книгу и прижала её к груди так крепко, будто именно за ней и пришла. Достоинство удалось собрать не полностью: край тяжёлого тома съехал ниже локтя, пальцы неуклюже перехватили переплёт.

— Тогда начну с этого, — кивнула она, не глядя на Готье.

Затем развернулась и вышла быстрее, чем собиралась. Дверь закрылась за ней мягко, почти беззвучно; библиотека снова приняла тишину, только теперь в ней осталось слишком отчётливое отсутствие.

Готье обернулся и посмотрел на закрытую дверь. Затем взгляд скользнул к освободившемуся месту на верхней полке, и уголок губ дрогнул. Смех вышел коротким, негромким, почти чужим для этой комнаты.

Книга, которую Люси унесла с таким видом, будто спасала последнюю опору собственного достоинства, стояла вовсе не среди хроник дома. Узкая пустота, оставшаяся от фолианта, темнела в ряду трактатов о налоговых повинностях южных земель.

Несколько следующих дней превратили тот маленький библиотечный позор не в исключение, а в начало привычки. Люси больше не появлялась рядом с Готье так явно, чтобы её можно было обвинить в намерении, но достаточно часто, чтобы намерение перестало нуждаться в доказательствах. Тень её платья мелькала то у книжной галереи, то возле длинных окон восточного крыла, то у ниши с родовыми портретами, где обычно не задерживались без причины; каждый раз находилась причина, мелкая и почти правдоподобная, каждый раз взгляд её слишком быстро искал не полку, не окно, не потемневшие лица на холсте, а неподвижную фигуру человека, который будто вовсе не замечал этих совпадений.

Началось это ещё прежде, чем дверь Паулин перестала быть запертой. Старшая Ленц тогда оставалась наверху, среди приказов и чужой осторожности, а младшая уже осваивала дом не по коридорам, а по тем местам, где могла оказаться рядом с Готье и уйти, если её заметят слишком точно. Дом видел больше, чем говорил. Слуги переносили воду, бельё, подносы, книги, свечи и слухи с одинаковой бережностью, пока всё это не становилось частью общего дыхания.

Кухонный двор узнал первым. Потом узнали прачечные, лестницы для прислуги, тёмные проходы за кладовыми и та узкая ниша у окна, где две служанки однажды задержались с корзиной чистых полотенец дольше, чем требовалось.