Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 228 – Pauline Lents

— Забавное зрелище, — сказала одна, поправляя верхнюю простыню так старательно, будто именно складка занимала её мысли. — Старшая сестрица под замком, а младшая времени зря не теряет.

Вторая служанка бросила быстрый взгляд в сторону коридора. Корзина с полотенцами стояла между ними, будто прикрывая разговор от посторонних глаз.

— Тише, — ответила она, однако улыбку всё равно не удержала. — Здесь лишнего не говорят.

Первая подняла корзину, прижала её к боку и только после этого позволила себе коротко покоситься в сторону дальнего прохода, где сходились дорога к библиотечному крылу и галерея с высокими окнами.

— Не говорят, зато видят, — произнесла она уже ниже. — То книгу не ту ищет, то портреты разглядывает, то вдруг окно ей понадобилось именно там, где он стоит.

Вторая всё же усмехнулась, но сразу опустила голову к полотенцам. Разговор на этом оборвался сам собой: наверху хлопнула дверь, где-то в глубине коридора прошли шаги, и обе служанки вспомнили, что чистое бельё в руках ещё не делает их невидимыми. Корзина снова легла на руки, а женщины двинулись дальше с тем степенным видом, с каким прислуга всегда проходила мимо чужих дверей, будто несла только ткань, воду и молчание.

Слух не остановился в нише у окна. Он не шёл прямо, не превращался в открытый рассказ и не требовал веры; такие вещи в большом доме вообще редко произносились целиком. Достаточно было одного взгляда над подносом, одного смешка в прачечной, одной недосказанной фразы у лестницы, чтобы чужая неловкость стала общей маленькой забавой. До покоев наверху она поднималась медленно, вместе с тёплой водой, свежими льняными пеленами, вечерними свечами и теми осторожными лицами, которые слишком старательно делали вид, будто ничего не знают.

День к тому времени успел истончиться. За окнами уже не было белого сияния снега, только мутная синяя темнота, прижатая к стеклу голыми ветвями. В покоях Паулин зажгли свечи, и их неровный свет лёг на край кровати, резной бок колыбели и столик с водой. Ребёнок спал после кормления, укутанный почти до подбородка, и маленькое лицо в складках пелены выглядело спокойнее всего, что оставалось в этом доме после последних дней.

Гертруда подошла не сразу. Некоторое время она ещё занималась обычными вечерними мелочами: поправила край одеяла у ног Паулин, проверила воду на столике, задержала взгляд на колыбели, где ребёнок мирно сопел во сне. Всё это могло бы выглядеть простой заботой, если бы движения не стали чуть медленнее обычного, а молчание между ними не набрало лишний вес.

Закончив с водой, Гертруда задержалась у кровати и склонилась ниже, будто всё же собиралась сказать что-то о свечах или позднем питье. Голос её почти не отделился от вечерней тишины; несколько слов прозвучали у самого уха Паулин, осторожно, без сплетничьего удовольствия, но с той ясностью, после которой уточнения становились лишними.

Лишь когда Гертруда отстранилась, Паулин медленно подняла на неё взгляд. Несколько мгновений лицо оставалось почти неподвижным, только внимание в глазах стало острее, собраннее, будто услышанное не удивило её, а поставило на место недостающую деталь. Она коротко кивнула.

Покой после этого сделался невозможен. Паулин ещё секунду сидела неподвижно, затем откинула одеяло и села на край кровати так резко, как позволяло измученное тело. Слабость отозвалась сразу: тяжестью внизу живота, коротким тянущим спазмом, злой памятью о крови, родах и слишком долгих часах, после которых благоразумные женщины, вероятно, лежали бы смирно и изображали благодарность судьбе за возможность дышать. Она переждала это ощущение с выражением почти оскорблённого терпения, а после повернулась к прикроватной тумбочке и выдвинула нижний ящик.