Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 196 – Pauline Lents

Сзади раздался слабый хрип.

Звук был сухим, неприятно живым. Лицо едва заметно скривилось от недовольства: тело сестры выбрало самый неудачный момент, чтобы напомнить о себе. Только после короткой паузы она взяла графин и наклонила его над стаканом; вода потекла тонкой прозрачной струёй, спокойно и ровно.

Вернувшись к постели, она приподняла Люси за плечи и поднесла стакан к её губам. Та сделала несколько мелких, жадных глотков; часть воды стекла по подбородку к шее. Большой палец стёр мокрый след с кожи почти машинально, без нежности и без грубости, как убирают помеху, после чего взгляд наконец опустился к её лицу. Дыхание постепенно выравнивалось, а мутная растерянность в глазах снова начинала собираться в узнавание. Губы Люси дрогнули. Вопрос ещё не оформился, но уже проступил в лице: в слабом напряжении бровей, в попытке глубже вдохнуть, в пальцах, чуть сильнее сжавших простыню.

Ладонь зависла над её лицом прежде, чем она успела что-либо сказать. Свет прошёл тонкой золотистой дымкой от пальцев к вискам, мягко накрыл глаза и окончательно стянул остатки ясности в сон.

— Спи, — сказала Паулин тихо.

Ресницы дрогнули в последней попытке сопротивления. Пальцы на простыне медленно разжались, дыхание стало ровнее, глубже, покорнее. Через несколько мгновений Люси уже спала. Паулин убрала руку, посмотрела на потускневшее свечение на собственной коже и медленно сжала пальцы, будто стирала с них остатки чужой слабости.

2

К рассвету следующего дня Паулин уже не находилась у постели. Она стояла перед зеркалом, медленно застёгивая высокое белое платье с золотой вышивкой. Ткань ложилась строго; золото поднималось от пояса к груди тонкими лучами, повторяя гамму дома Ленц так точно, что любой старший представитель рода счёл бы этот выбор знаком готовности говорить от имени крови.

Створка окна была приоткрыта. Утренний ветер тронул штору изнутри, вздул тяжёлую ткань и бросил в комнату запах влажного камня, сырой зелени и лошадиной упряжи. Паулин подняла голову, задержалась на этом движении на несколько мгновений, затем подошла к окну и посмотрела вниз.

У парадного входа стоял экипаж Альвескардов: тёмный, высокий, с матовым блеском лакированных дверец. На боковой створке выделялся герб дома: чёрное поле с кроваво-бордовым знаком. Ранний свет неровно ложился на влажный камень; лошади переступали в упряжи, били хвостами по бокам, вздрагивали кожей. Слуги у ступеней стояли неподвижно, ожидая приказа.

Возле раскрытой дверцы ждал Лирхт, почти не отделяясь от тёмного корпуса экипажа. Чёрная одежда забирала в себя утреннюю серость, лицо оставалось неподвижным, а ладонь спокойно лежала на раме, будто именно это лёгкое касание удерживало отъезд на месте. Его взгляд поднялся к окну сразу, встретил её без промедления, и само расстояние между ними вдруг стало острее: стекло, высота, влажный воздух двора не смягчали столкновение, а только делали его холоднее. Внизу натянулись поводья, одна из лошадей вскинула морду, металл упряжи коротко звякнул.

Дверца оставалась открытой, но её уже не держали как приглашение. Лирхт чуть сместил ладонь по раме, и слуга у ступеней сразу подался вперёд, уловив движение раньше, чем оно успело стать приказом. Кучер обернулся через плечо, поводья натянулись ещё сильнее, лошади беспокойно переступили на камне. Всё внизу сдвинулось на полшага к отъезду, кроме самого Лирхта: он продолжал смотреть вверх с тем неподвижным спокойствием, в котором не оставалось места ни просьбе, ни ожиданию сверх отмеренного.