Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 197 – Pauline Lents

Паулин не отошла от окна. Взгляд остался на Лирхте, спокойный и неподвижный. Рука медленно ушла в сторону, скрылась из поля зрения, а затем вернулась уже с тонким кинжалом в пальцах. Она подняла клинок чуть выше, ровно настолько, чтобы металл стал виден с двора, и задержала его между собой и стеклом, как молчаливое уточнение к предстоящему Совету.

Кинжал исчез под рукавом бело-золотого платья так же спокойно, как появился. Пальцы Лирхта на раме дверцы сжались глубже; костяшки на мгновение побелели, выдавая единственное движение, которое он себе позволил. Паулин продолжала смотреть вниз, не торопясь выполнить чужой отсчёт, и последние мгновения ожидания вытянулись до неприятной тонкости.

Створка окна распахнулась шире. Ветер сразу ударил в комнату, подхватил край платья, шевельнул белую ткань у ног. Паулин поставила ладонь на подоконник, легко перенесла вес вперёд и шагнула наружу так спокойно, будто перед ней был не верхний этаж, а последняя ступень лестницы.

Воздух на мгновение поднял платье вокруг неё бело-золотым всплеском. Камень двора приблизился резко, влажные плиты блеснули под утренним светом, а слуги у ступеней отпрянули слишком поздно, успев только раскрыть рты. Она приземлилась почти бесшумно; подол опал вниз сразу, тяжело и строго, возвращая фигуре прежнюю собранность.

Сначала был поправлен рукав, под которым прятался клинок, затем поднялась голова, и взгляд ударил в Лирхта уже с уровня двора. Теперь между ними не оставалось ни высоты, ни стекла, ни утренней прохлады у окна. Только влажный камень под ногами, раскрытая дверца экипажа и расстояние, которое им всё равно предстояло пройти друг к другу.

Первый шаг лёг на камень почти тихо. Расстояние начало сокращаться медленно, без спешки, словно она позволяла его отсчёту продолжаться, но уже на своих условиях. Слуга у дверцы опустил глаза и отступил в сторону. Ладонь Лирхта на дверце расслабилась не сразу, с короткой задержкой, слишком малой для чужого внимания и слишком заметной для неё. Экипаж ждал раскрытой тёмной пастью, отмеченной кроваво-бордовым знаком дома.

Она оказалась рядом почти бесшумно, и только лёгкое движение подола по влажному камню выдало последний шаг. Голова чуть склонилась, взгляд ушёл в тёмное нутро кареты, где третье место оставалось пустым.

— Где пудель? — прозвучало негромко. — Решил пропустить столь важное заседание?

Лирхт убрал руку от дверцы, но движение тут же оборвалось. Кисть застыла у бедра, пальцы сжались коротко и жёстко, словно прозвище задело не слух, а нерв под кожей.

— Пуделю там делать нечего, — произнёс он ровно. — К тому же он счёл свои нынешние занятия важнее политики.

Взгляд медленно вернулся из глубины экипажа к Лирхту. Улыбки не было, но в глазах на мгновение проступило холодное, почти ленивое удовлетворение, будто отсутствие Готье оказалось единственной внятной милостью этого утра.

— Славно, — сказала она и первой поднялась в экипаж, не дожидаясь ни руки, ни приглашения. — Знаешь ли, это даже радует. После моего возвращения он уже успел надоесть.

Она опустилась на сиденье небрежно, почти развалившись, насколько позволяли платье и узкое пространство кареты. Лирхт вошёл следом; дверца закрылась за ним глухо, отрезав влажный двор, слуг у ступеней и утренний воздух, в котором ещё держалось короткое послевкусие её прыжка.