Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 199 – Pauline Lents

В лице Лирхта почти ничего не изменилось, но ярость проступила в неподвижности резче, чем могла бы проступить в крике; пальцы на папке сжались так, что край бумаги слегка смялся.

— Закрой рот, — произнёс он тихо.

Смех прорвался новой волной, громче и уже совершенно несдержанно. Откинувшись на спинку кресла и прикрыв губы пальцами, Паулин будто пыталась сохранить хоть остаток приличия и нарочно не справлялась.

— Ну вот, — сказала она, вытирая уголок глаза. — Муж злится, а я всего лишь хотела поднять окружающим настроение. Был бы тут пудель…

— Был бы тут пудель — и что? — слова ударили сразу, резче, чем требовала того ситуация.

Смех почти сошёл с её лица. Его бурная реакция, одна из тысяч похожих и всё равно узнаваемая до боли, будто на мгновение задела что-то личное, старое, неприятно живое.

— Был бы тут пудель, — произнесла она мягко, уже без прежнего смеха, — он непременно посмеялся бы над моей шуткой.

Тишина за столом стала неловкой, слишком явной для комнаты, где каждый привык прятаться за формулировками; несколько взглядов снова ушли в документы, кто-то слишком тщательно поправил ворот одежды, Лирхт остался неподвижен, и только Шион негромко кашлянула, возвращая разговору хоть какую-то форму.

— Я принесла из твоего дома то, что ты просила, — сказала она.

Паулин перевела на неё взгляд и коротко кивнула. Ладонь раскрылась над столом без лишнего жеста, будто это движение было оговорено заранее; Шион достала кольцо и легко подбросила его через стол. Золотой отблеск коротко мелькнул в воздухе, прежде чем металл лёг точно в раскрытую ладонь, и пальцы сразу сомкнулись, скрывая кольцо от чужих взглядов.

— Признаться, мне очень нравится это обсуждение и общество, — произнесла Паулин почти сразу после того, как родовой перстень лёг в её ладонь. — Однако, раз уж меня решили не спрашивать, придётся самой высказать своё мнение.

Свободная рука опустилась к подолу платья. Ткань поднялась выше, открывая бедро, где клеймо дома Ленц занимало почти всю переднюю часть кожи: вытянутый знак, вросший в тело не украшением, а приговором. Взгляды сами собой потянулись следом, и никто не успел понять, что именно она собирается сделать, пока клинок уже не оказался в руке.

Паулин наклонилась ниже и провела лезвием по краю клейма с пугающей, почти хирургической точностью. Кожа разошлась сразу, широко и мокро; кровь хлынула не тонкой линией, а тяжёлыми горячими потёками, мгновенно пачкая бедро, чулок и белый край платья. Клинок пошёл дальше, отделяя знак от тела вместе с плотным лоскутом живой кожи, и тишина за столом сломалась короткими вздохами, скрипом кресла, чужим подавленным звуком, который никто не решился превратить в слово.

Лицо тут же побледнело, а пальцы на рукояти на мгновение сжались так, что костяшки стали почти прозрачными. Завершив разрез, она отложила кровавый лоскут рядом с родовым перстнем, затем резким движением оторвала широкую полосу от подола платья и начала туго перетягивать бедро. Бело-золотая ткань быстро темнела от крови, но руки оставались ровными, будто она перевязывала не рану, а лишь последствия принятого решения.

Шион вскочила так резко, что кресло наклонилось и ударилось о пол позади неё.

— Что это значит? — голос Шион прозвучал резко, почти зло. — Я думала, ты собираешься заявить о своих правах. Ты для этого потребовала принести тебе родовой перстень?