Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 195 – Pauline Lents

Паулин брезгливо скользнула взглядом по сестре, задержавшись на грязной луже у её коленей, после чего снова хмуро уставилась на Лирхта и Готье.

— Я сказала — убирайтесь, — прозвучало глухо, но всё с той же яростью. — Не видите? У меня воссоединение с сестрой.

Кулаки Лирхта сжались до побелевших суставов, а после палец ткнул в сторону Паулин.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — голос вышел сдавленным.

Развернувшись, он стремительно двинулся к выходу, но у самого порога на секунду обернулся в сторону Готье и замерших слуг, давая понять, что те тоже уходят.

С затянувшимся, демонстративным вздохом Готье покачал головой и последовал за ним, увлекая за собой слуг, до того изображавших статуи, лишь бы не оказаться крайними, а теперь с облегчением поспешивших прочь.

Когда шаги в коридоре затихли, Паулин подошла к двери и с силой захлопнула створку. Оглушительный грохот ударил по стенам, и с губ Люси сорвался новый страдальческий стон.

_________________

[1] Мой ангел боли.

1

Следующие два дня Паулин почти всё время проводила рядом с Люси.

Она не исчезала из поместья. Несколько раз в день Паулин проходила по коридорам, спускалась к лекарям, принимала подносы у слуг, коротко отвечала на необходимые вопросы и каждый раз возвращалась наверх раньше, чем разговор успевал стать настоящим. Дверь в покои Люси закрывалась за ней мягко, без хлопка, но этот звук постепенно начал раздражать сильнее удара: за ним исчезали все попытки добиться от неё объяснений, распоряжений или хотя бы простой реакции.

Лекари входили только после разрешения. Слуги меняли воду под её взглядом. На второе утро к двери прислали посыльного с просьбой явиться к Лирхту: речь шла о предстоящем Совете, о положении Люси, о необходимости заранее согласовать формулировки. Он говорил ровно до того мгновения, пока взгляд Паулин не скользнул мимо него и не задержался на фарфоровой вазе у стены.

Посыльный почти невольно уловил направление этого молчаливого намёка. Недавний скандал с прежним слугой всплыл не чёткой картиной, а обрывками чужих пересказов: вода на полу, мокрые цветы среди осколков, разбитый фарфор у порога и люди, которые потом убирали всё это молча, будто боялись оставить на камне даже лишний звук. Следом поднялось другое, совсем свежее: утро, когда Готье принёс в дом мёртвую Люси, сорванные голоса, тяжёлые удары предметов о стены, а после такой удар двери, что в коридоре дрогнули рамы. Прислуга шепталась, что Паулин швыряла в братьев всё, до чего могла дотянуться, и посыльному хватило этой служебной хроники, чтобы понять значение фарфоровой вазы у стены.

Ком подступил к горлу раньше, чем он успел закончить фразу. Горло сжалось сухо и болезненно, плечи едва заметно поднялись, а взгляд беспомощно метнулся от фарфоровой вазы к неподвижной Паулин и тут же сорвался вниз, к каменному полу. Вся служебная уверенность, с которой он вошёл сюда минуту назад, осыпалась без звука. Поклон вышел быстрым, сдавленным; посыльный отступил к двери и вышел, оставив просьбу Лирхта медленно растворяться в воздухе комнаты, где ничего не разбилось только потому, что он вовремя замолчал.

Паулин обернулась только после того, как шаги посыльного стихли за дверью. Несколько мгновений она смотрела на закрытую створку, словно проверяла, не понадобится ли всё-таки довести намёк до действия. Тишина в комнате снова выровнялась, вода в вазе стояла неподвижно, белые цветы у стены казались почти невинными.