Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 164 – Pauline Lents

Она медленно пошла дальше по коридору, даже не обернувшись, а старшая служанка ещё несколько секунд смотрела ей вслед, явно собираясь что-то сказать, однако слова так и не прозвучали. Тяжёлый выдох сорвался только тогда, когда фигура Паулин окончательно исчезла где-то в глубине поместья, будто сам дом постепенно проглатывал её вместе с этим странным предутренним полумраком.

Неприятное беспокойство внутри становилось всё сильнее, и старшая служанка наконец быстрым шагом направилась обратно, чувствуя, как вместе с каждым новым поворотом коридора нарастает знакомое, почти суеверное ощущение надвигающейся беды. Дом слишком многое пережил на её памяти, чтобы подобные вещи проходили бесследно; когда хозяева начинали бродить по закрытым крыльям в предрассветной тишине с таким лицом, будто уже наполовину находились не здесь, хорошим это обычно не заканчивалось.

Паулин к тому моменту уже стояла перед дверью. Тяжёлое дерево, потемневшее от времени, выглядело почти обычным, если не считать слегка обожжённых краёв и вытянутого узора, уходящего спиралью куда-то внутрь поверхности вместо ручки. Воздух здесь ощущался тяжелее всего во всём поместье, плотный и неподвижный, будто за этой дверью само время застаивалось дольше, чем в остальном доме.

Жар, всю ночь раздиравший тело изнутри, на короткий миг будто отступил, уступая место другому ощущению — странному, почти животному чувству узнавания, от которого по коже медленно проходил холод. Пальцы сами потянулись к тёмному дереву раньше, чем разум успел понять почему; стоило коснуться поверхности, как дверь дрогнула и медленно начала открываться сама, а в лицо сразу ударил холодный ветер, которого не могло существовать здесь, глубоко под поместьем, среди каменных коридоров без единого окна.

Несколько шагов вперёд дались тяжело; вместе с каждым новым движением Паулин всё сильнее ощущала, как жар снова поднимается вдоль позвоночника. Дверь за спиной закрылась сама, однако звук получился странно далёким, словно пространство вокруг вдруг перестало подчиняться привычной геометрии. В висках снова всё запульсировало; дыхание стало тяжёлым, стены будто едва заметно смещались, а в центре зала проступил выжженный круг, к которому ноги сами несли её через полумрак.

Стоило переступить границу узора, как мир резко качнулся.

Боль ударила в голову с такой силой, что колени почти сразу подломились; пальцы судорожно вцепились в камень, пока тело коротко и болезненно сводило спазмами, а перед глазами вспыхивали лица и голоса. Воспоминания накатывали одно поверх другого, смешиваясь в тяжёлый гул.

В памяти вспыхнул Лирхт — ещё не изломанный бесконечной войной, резкий, живой, смотрящий на неё с тем жадным, почти болезненным чувством собственничества, рядом с которым весь остальной мир будто переставал существовать; следом появился Готье — уверенный в себе, насмешливый, всё ещё убеждённый, что она останется рядом с ним несмотря ни на что, а потом воспоминания начали захлёстывать друг друга всё быстрее: бесконечные ссоры между братьями, собственный голос, сорванный от ярости, Готье, уже не скрывающий, насколько глубоко её уход и связь с Лирхтом разодрали его изнутри, ребёнок, которого она так и не успела удержать, и собственная смерть — холодная, страшно спокойная, наполненная ровными голосами Синклита, смотревшего на неё сверху вниз так равнодушно, будто её казнь была решена задолго до того, как она вообще вошла в тот зал.