Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 151 – Pauline Lents

Шион слушала неподвижно, но спокойствие сходило с лица медленно, не сразу, как если бы смысл сказанного доходил до неё слишком глубоко, слой за слоем. Паулин увидела этот медленный шок и заговорила быстрее.

— С Готье было похоже, но хуже, — выдохнула она, и голос стал тоньше, почти сорвался, хотя она всё ещё удерживала его в шёпоте. — Едко. Больно. Как будто то же самое чувство прошло через отравленную кровь. Он взял меня за плечи, и меня накрыл животный ужас. Он сразу понял. Начал трясти меня, спрашивать, вспомнила ли я. Что это такое, Шион?

Сжав руку у груди, Паулин заставляла себя не отступить и не пожалеть о сказанном.

— Лирхту я этого не показала, — сказала она почти беззвучно, глядя на Шион снизу вверх. — От Готье скрыть не смогла.

Сначала лицо Шион только дрогнуло, будто все черты разом потеряли прежнюю выученную неподвижность; затем дыхание оборвалось, губы раскрылись, и слёзы выступили так резко, словно всё это время держались под кожей, ожидая одного неверного слова. Она схватила Паулин за плечи, приблизилась почти вплотную и несколько мгновений всматривалась в её лицо с болезненной жадностью, будто искала не сходство и не ответ, а подтверждение тому, во что сама боялась поверить.

Пальцы соскользнули ниже. Ладонь Паулин оказалась между ними, зажатая в обеих руках Шион; прикосновение ударило иначе, не как с Лирхтом и не как с Готье. Третье ощущение поднялось медленнее, глубже, без тепла и без яда: будто они уже стояли так раньше, в другой комнате, в другом веке, с тем же невозможным узлом между ними. Союз домов был слишком бедным словом для этой связи. Там, под кожей, отзывалось не соглашение и не долг, а что-то старше клятв, глубже крови, почти забытое, но всё ещё живое.

— Такое? — Шион выдохнула вопрос почти в лицо Паулин; голос сорвался, истерически дрогнул и всё же остался шёпотом. — Такое ощущение? Ты чувствуешь?

Паулин резко отшатнулась, вырывая ладонь. Спина ударилась о край постели, сорочка начала сползать со второго плеча, но она даже не попыталась поправить ткань; взгляд метался по лицу Шион, по её слезам, по зелёному свету, ещё тлевшему у запястий.

— Я чувствую, — сказала она срывающимся шёпотом; страх в голосе уже не просил пощады, а требовал ответа. — Я ничего не понимаю. Объясни мне!

Взгляд Шион опустился на собственные ладони, всё ещё влажные от чужого прикосновения, и улыбка появилась сквозь слёзы — неверящая, сломанная, почти счастливая в своей боли.

— Я тоже чувствую, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я тоже.

Следующее движение вышло резким. Улыбка оборвалась, лицо исказилось, будто мысль ударила позже ощущения и наконец догнала его смысл.

— Дерьмо, — сорвалось с её губ.

Слово повисло между ними, грязное и точное, но его будто оказалось мало.

— Дерьмо! — повторила Шион громче, почти крича, и тут же застыла, словно сама испугалась собственного голоса.

Слёзы ещё стояли на ресницах, но выражение лица изменилось: восторг ушёл, оставив холодный расчёт и запоздалую ярость.

— Значит, Готье уже знает, — произнесла она тише, и ненависть в голосе стала почти осязаемой. — Этот урод оказался ближе меня. Раньше меня.

Шаги за дверью прозвучали почти сразу, сначала глухо, затем ближе. Паулин и Шион одновременно замерли, будто один и тот же холод прошёл по позвоночнику; взгляды резко ушли к двери, и паника, которую обе пытались удержать внутри, на мгновение стала осязаемой.