Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 149 – Pauline Lents

Клятва давила сильнее любых временных полномочий. Альвескарды заговорят громче уже завтра, Совет потребует формального решения, дальние ветви рода выползут из своих щелей, жрецы захотят засвидетельствовать печать, а служащие начнут кланяться ниже тем, кто первым назовёт себя будущим хозяином. Дома умирают не от одного удара: их разбирают осторожно, вещь за вещью, подпись за подписью, пока чужая рука не оказывается там, где прежде лежал родовой знак.

Шион взяла свечу с низкого столика у стены. Фитиль занялся не сразу, зашипел, затем вспыхнул маленьким жёлтым языком; она поставила свечу перед гербом, рядом с пустой нишей, и только тогда позволила себе выдохнуть так, будто в груди действительно было что выпускать.

— Если ты ещё слышишь, Миорель, — сказала она, не отводя взгляда от потускневшего знака, и голос прозвучал тише, чем должен был в таком большом зале, — возвращайся. Я больше не могу удерживать то, что принадлежит тебе.

Пламя дрогнуло, оставив её просьбу висеть под сводами без ответа. За высокими окнами уже стояла ночь: день, начавшийся чужими докладами и закончившийся этим пустым залом, давно ушёл в сырой мрак; где-то внизу закрывали ставни, гасили последние лампы и отправлялись отдыхать, а гербовый зал всё ещё удерживал Шион перед собой, как свидетельницу собственного молчания. Она медленно усмехнулась.

— Конечно, — произнесла она тихо, почти ласково, и в этой ласковости не осталось ничего живого. — Даже мёртвые здесь предпочитают не отвечать вовремя.

Пыль на багровой ткани темнела в дрожащем свете, и неподвижность зала резко стала невыносимой. Подсвечник сорвался с места резким движением руки, ударился о каменную подставку и отлетел в сторону с сухим звоном. Свеча покатилась по плитам, оставляя тонкий след горячего воска; следом фарфоровая чаша для благовоний разбилась о стену, и белые осколки рассыпались у багровой ткани, слишком громко для зала, привыкшего к почтительному молчанию.

Шион замерла среди осколков, тяжело дыша. Злость не вышла криком и не сорвалась в слёзы; она осела глубже, стала тише и твёрже, пока не превратилась в решение, от которого уже нельзя было отступить без унижения.

Медленный выдох снял последнюю дрожь с плеч. Под кожей у запястий проступило тусклое зелёное свечение — тонкое, ядовитое, будто свет проходил сквозь змеиную чешую. Оно скользнуло по пальцам, коснулось белых фарфоровых осколков и потекло дальше по камню узкими извилистыми линиями, обходя лужицы воска и собираясь у её ног в неровное кольцо. Кровь Бернсайд умела больше, чем приличные письма и законные печати; дом Ленц ещё можно было удержать, но не просьбами перед пустой нишей.

Поднятая рука остановилась над кольцом, и зелёный свет дрогнул, сжался плотнее, размыкая перед ней путь.

Воздух внутри кольца стал глубже, будто камень под ногами раскрыл другое пространство. Сухая собранность уже вытеснила злость с лица, и Шион ступила в зелёное свечение без оглядки: холод скользнул по коже тонкой чешуёй, запах воска и влажного камня оборвался, а спустя мгновение свет разомкнулся уже над другим полом.

Покои Паулин встретили её тишиной, прохладным воздухом из приоткрытого окна и тонким запахом цветов, поставленных в вазу у постели.

Свеча у постели горела низко, почти умирая. На кресле было небрежно брошено дневное одеяние, цветы на тумбе едва шевелились от прохладного воздуха из окна, а сама Паулин, в тонкой ночной сорочке, лежала поперёк постели, с одной ногой, свесившейся к полу, и смотрела в потолок с лицом человека, который не спал, но слишком устал, чтобы дальше изображать бодрствование. Зелёное кольцо погасло под ногами Шион быстрее, чем успело отразиться на стенах.