Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 147 – Pauline Lents

— Совет требует решения, — произнёс он сухо.

Взгляд остался прикован к пустой нише. Пауза продлилась достаточно долго, чтобы архивариус успел понять: требование услышано, но ещё не признано достойным ответа.

— Совет всегда чего-нибудь требует, — отрезала она.

Архивариус чуть склонил голову. Движение было почтительным, но не отступающим; пальцы на сложенных перед собой руках остались неподвижны, будто он заранее запретил себе показывать раздражение.

— Если подпись не будет поставлена до летнего созыва, — произнёс он, осторожно выбирая каждое слово, будто сам понимал, насколько дурно это прозвучит в стенах Ленц, — Альвескарды получат право официально потребовать передачи управления домом под своё покровительство: через брак Паулин с Лирхтом и ребёнка, которого она носит.

Только тогда она повернулась. На висках архивариуса блестела испарина, хотя в зале было холодно; страх не испортил ему осанку, но уже выступил на коже, и это говорило в его пользу. Он понимал цену сказанного.

— Они даже не считают нужным притворяться, — произнесла Шион ровно, но взгляд стал тяжелее, будто сама мысль о праве Альвескардов лечь на герб Ленц вызывала не удивление, а холодную брезгливость.

Глаза архивариуса на миг ушли к гобелену, к потускневшему золоту и серому налёту на багровой ткани, словно он искал там более мягкую формулировку, но гербы, как и мёртвые, редко приходили на помощь вовремя.

— Они считают, что дом Ленц больше не способен удерживать собственную печать, — сказал он наконец, осторожно возвращая взгляд к ней.

— Осторожнее, — коротко бросила она, и слово легло между ними сухим ударом, от которого архивариус снова склонил голову, но не отвёл глаз.

Пальцы на сложенных руках остались неподвижны. Голос архивариуса стал ниже; почтительность ещё держалась в форме обращения, но уже не могла скрыть смысла сказанного.

— Осторожность больше не является защитой, миледи, — произнёс он, удерживая ровную осанку с тем упрямством, которое бывает только у людей, принесших плохую правду и не имеющих права сбежать раньше неё. — Без вашего выступления от имени рода их вывод станет законом.

Шион долго смотрела на него, не произнося ни слова и не меняя выражения лица.

— У меня нет на это права, — сказала она наконец, и в этой спокойной фразе было не оправдание, а граница.

Он снова склонил голову, будто заранее признавал силу её возражения, но отступать всё равно не собирался.

— Завещание леди Ленц передало вам временные полномочия опекуна и управляющей, — ответил архивариус, чуть тише, словно сам документ стоял за его плечом и диктовал каждое слово.

Шаг к гобелену прозвучал по камню тише, чем должен был. Шион остановилась перед потускневшим золотым знаком, не касаясь ткани.

— Временные, — отрезала она, подняв руку к вышивке и оставив пальцы в воздухе, будто даже герб мог обжечь её чужим правом. — Не матриаршие. Не родовые. Не кровные.

Герб смотрел на неё, как слепой глаз. Рука замерла рядом с вышивкой, не касаясь золотого контура.

— Я Бернсайд, — произнесла Шион, не отводя взгляда от потускневшего знака. — Сколько бы лет наши дома ни стояли рядом, кровь от этого не меняет цвет.

Архивариус молчал дольше положенного. Следующие слова раздражали его ещё до произнесения: не из-за опасности, а из-за необходимости снова объяснять очевидное там, где давно следовало поставить подпись и прекратить этот затянувшийся траурный фарс.