Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 154 – Pauline Lents

Лирхт занял место у края стола, не снимая перчаток и не дав себе времени остыть. Готье сидел напротив, будто явился не на совет, а на продолжение чужой ссоры; его явно выдернули в тот самый миг, когда он уже собирался оставить чужие кризисы другим людям и наконец лечь отдыхать. На лице держалась бледная усталость, под ней — раздражение, слишком неподвижное, чтобы казаться спокойствием. Два оставшихся советника сидели по сторонам; третьего места за столом больше не занимал никто, и пустота там говорила яснее любого имени. После вмешательства сверху прежний советник исчез не политически, а буквально, и новые фигуры держались ровно, почти безлико, как люди, которым напомнили: здесь не думают отдельно от воли, стоящей над ними. Их лиц было достаточно, имён — нет. Руки лежали на столешнице неподвижно, взгляды ждали приказа, и вся их значимость сводилась к одному — правильно оформить то, что уже было решено выше.

— Она влезла в мой дом, — сказал Лирхт без вступления, и злость в голосе была слишком сухой, чтобы звучать вспышкой. — Даже не через дверь. Через силу.

На губах Готье ещё оставалась тёмная отметина недавней драки, и при каждом движении рта она делала его спокойствие чуть более неприятным.

— Потому что ты зачем-то оставил ей возможность дышать рядом с нами, — произнёс Готье, и раздражение на лице стало слишком явным, будто сама необходимость объяснять очевидное казалась ему оскорблением. — После смерти Миорель Шион следовало убрать, а не терпеть её клятвы, слёзы и прочую семейную святость.

— Заткнись, Готье, — перебил Лирхт, и ладонь коротко ударила по столу, не громко, но достаточно резко, чтобы оборвать его вместе с этой ядовитой заботой о прошлом. — Я не спрашивал твоего мнения.

Усталость слетела с лица Готье так быстро, словно её сорвали ногтями; осталась только злая, бледная, почти оскорблённая ясность.

— Забавно слышать это от человека, который не верит в возвращение собственной… — Он запнулся, и губы искривились, будто слово оставило на языке привкус грязи, — жены. Тогда тебе должно быть всё равно, кого она любила, кому верила и кого оставляла рядом. Эту змею надо было раздавить давно, а не хранить как жалкий обрывок прежней слабости. Если Миорель мертва, братец, тогда и её привязанности должны гнить вместе с ней.

Стул рядом с Лирхтом опрокинулся так резко, будто его ударили вместе с воздухом. Кулак врезался в стол, и звук вышел глухим, тяжёлым, окончательным.

— Я сказал — заткнись, Готье! — рявкнул он, уже не удерживая ни злость, ни ночь, ни тот проклятый след Шион в собственном доме.

Голос ударил по кабинету грубо, без прежнего холода. Готье не отпрянул, только приподнял подбородок, и эта почти вызывающая неподвижность обещала новую вспышку раньше, чем он успел открыть рот.

— Достаточно, — резко произнёс один из советников, с раздражением выпрямляя папку перед собой. — Личные разногласия не относятся к предмету заседания. После случившегося подобные обмены репликами считаются недопустимыми. Предлагаю вернуться к порядку обсуждения дальнейших действий.

Второй советник вступил сразу, не оставляя паузе времени снова превратиться в семейную перебранку. Пальцы легли на край стола с сухой точностью, будто сам жест уже переводил разговор из взаимных обвинений в протокол.