Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 153 – Pauline Lents

Смысл их фраз не раскрылся до конца для Паулин, но острый край всё равно задел: какие ещё девицы её рода, почему он должен был знать их речь так близко и почему сама она ничего об этом не слышала. Вопрос поднялся к языку, но она удержала его за зубами; сейчас любое слово могло открыть дверь не к ответам, а к новой драке.

— Проваливай, Шион, — рявкнул Лирхт, и терпение наконец сорвалось с него грубо, без прежней ленивой насмешки. — Пока я не выкинул тебя в окно.

Кивок последовал почти сразу. Спорить Шион дальше не стала, но уход её не был похож на отступление: лицо успело закрыться прежней холодной маской, где только глаза оставались влажными и слишком живыми после всего, что произошло. Перед тем как зелёный свет снова проступил у её запястий, она посмотрела на Паулин в последний раз и улыбнулась едва заметно, одним уголком губ, так, чтобы Лирхт видел лишь её профиль, а Паулин — саму улыбку. В ней не было ни просьбы, ни прощания; только тихое, упрямое обещание вернуться к этому разговору.

Зелёные линии легли под её ступнями, свернулись кольцом и раскрылись без шума. Шион исчезла так же, как пришла: не через дверь, не через разрешение, не через порядок, который Лирхт пытался удержать одной злостью.

Паулин шагнула к нему почти сразу, но Лирхт поднял ладонь раньше, чем она успела заговорить, отрезая и вопрос, и само движение. Жест был коротким, резким, окончательным; на лице ещё держался след той самой фразы Шион, и раздражение от неё не ушло, а лишь перешло глубже, под кожу. Он смотрел не на Паулин, а чуть мимо, будто видел перед собой не только эту комнату, но и полдень, Готье, очередную истерику вокруг возвращения Миорель и старую песню, которую все, по его мнению, пытались напеть ему разными голосами.

— Не сейчас, — сказал он глухо. — У меня нет ни малейшего желания тратить время на объяснения. Захочешь понять — поймёшь сама.

Он шагнул к двери, но у порога всё же остановился. Пальцы сжались на створке слишком сильно; злость выдала себя раньше голоса.

— Впрочем, насчёт песни я не сомневаюсь, — добавил Лирхт, обернувшись через плечо. — Только если ты вдруг решишь поддаться её убеждениям, очень скоро окажешься запертой. Почти как на базе. Думаю, это ты помнишь.

— Козёл, — сказала Паулин ему в спину.

Выдох сорвался у него долгим, тяжёлым, почти усталым; взгляд поднялся к потолку, словно где-то там могло найтись последнее подтверждение, что терпение действительно является самым бессмысленным из человеческих изобретений.

— Я обязательно займусь твоим поганым языком, — произнёс он, не оборачиваясь. — Только позже.

Дверь закрылась за ним глухо, оставив Паулин одну между тлеющей свечой и зелёным следом, который уже исчезал с пола, но всё ещё горел у неё под кожей.

6

Малый кабинет восточного крыла собрали поспешно, ещё той же ночью, когда шаги Лирхта едва успели стихнуть в коридоре у покоев Паулин. Дом не смог уснуть: где-то дальше переговаривались стражи, за стенами сквозняк шевелил ставни, внизу гасили лишние лампы, но здесь свет, напротив, подняли снова. Тяжёлые шторы были задёрнуты, на длинном столе лежали свёрнутые планы владений, папки с печатями и серебряный нож для писем, слишком острый для простой бумаги. Днём в этом кабинете принимали управляющих, подписывали распоряжения и разбирали споры о земле; теперь те же полки, карты и запертые шкафы стали частью разговора, который должен был начаться прежде, чем Шион успеет вернуться к своим и назвать произошедшее иначе.