Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 133 – Pauline Lents

Паулин ещё несколько секунд стояла неподвижно. Ладонь медленно сползла с лица; красное пятно на щеке горело ровно, неприятно, но терпимо. Затем она чуть склонила голову к двери и приложила руку к уху, с откровенным, почти детским довольством прислушиваясь к тому, как в коридоре умирают чужие оправдания. Уголок её губ дрогнул, затем поднялся выше, и улыбка вышла маленькой, злой, почти довольной.

Именно тогда холод прошёл по комнате тонко и бесшумно, не от двери, не от коридора, не от сквозняка. То же ощущение уже касалось её утром — коротко, сверху, как чужое внимание, не нуждавшееся ни в лице, ни в шаге, ни в голосе. Теперь оно вернулось, легло ей под воротник, стянуло кожу на затылке и заставило улыбку умереть раньше, чем она успела стать шире. Казалось, взгляд опустился на неё прямо из потолочной глухоты.

Голова резко вскинулась — зло, почти обвиняюще, но наверху было лишь старое дерево, пересечённое тусклым светом.

Пустота над головой не ответила ни движением, ни звуком.

Она не сразу опустила взгляд. Несколько мгновений Паулин смотрела вверх, не моргая, пока удовольствие от маленькой победы медленно сходило с лица, уступая место той настороженной тишине, в которой комната снова казалась чужой и слишком внимательной.

2

Утро не принесло ни ясности, ни облегчения. Дом проснулся с той же безукоризненной тишиной, только под этой тишиной теперь держалось другое: в лицах слуг стало больше страха и больше ненависти, потому что каждый здесь уже знал достаточно, чтобы понимать — посыльный не был виноват. Паулин заметила это не сразу, а в мелочах: поднос оставили дальше от края стола, чем обычно, молодая служанка не подняла на неё глаз даже после прямого вопроса, но пальцы на ручке кувшина сжались слишком резко; старший распорядитель прошёл мимо открытой двери быстрее положенного, с лицом человека, которому приказали не смотреть туда, где он всё равно успел всё понять.

Чужих рук она дожидаться не стала: к назначенному часу платье уже лежало на ней тяжёлыми тёмными складками, застёгнутое не так безупречно, как это сделала бы служанка, зато без очередного молчаливого присутствия за спиной. Сначала она ходила по комнате кругами, от окна к двери и обратно, не ускоряясь до явной нервозности, но и не находя в себе достаточно покоя, чтобы сесть сразу. Тяжёлые складки платья цеплялись за ноги, половицы под ковром почти не отзывались на шаги, и от этой мягкой бесшумности раздражение только собиралось плотнее. Лишь потом Паулин опустилась в кресло у окна, положила перевязанную ладонь на подлокотник и чуть согнула пальцы: ткань потянула кожу, сухой узел досадно напомнил о себе, а белизна бинта в утреннем свете показалась нарочно выставленной напоказ, как след крови, которой вчера закрепили чужое право. Воду не принесли, бинты сменить не предложили, и новая осторожность слуг после ночной сцены уже не походила на заботу — скорее на желание лишний раз не приближаться.

Чужая ненависть не портила ей утро. Скорее наоборот: под усталостью и раздражением всё ещё держалось глухое удовольствие от вчерашнего. Она поставила на место хотя бы одного из них — мелкого, расходного, почти безымянного, но всё же достаточно наглого, чтобы забыть своё положение. К утру он мог лежать где-нибудь внизу с переломанными рёбрами или уже не дышать; эта мысль не вызвала в ней ни жалости, ни сожаления. Вчера он сказал ей правду, решив, что правда принадлежит сильным. Она лишь напомнила ему, что сильным принадлежит не правда, а последствия.