Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 134 – Pauline Lents

Дверь открылась без стука, как раз в тот миг, когда тишина успела стать достаточно долгой, чтобы раздражать.

Створка плавно ушла внутрь, и на пороге появился Готье, будто сама мысль о необходимости спросить позволения показалась ему лишней. Следом вошла женщина в строгом тёмном платье без украшений, уже немолодая, с тяжёлым узлом седых волос на затылке и спокойным лицом человека, который слишком давно служит в этом доме, чтобы путать молчание с покорностью. Она держалась на шаг позади, соблюдая положенную дистанцию, но взгляд не опустила; в этом было ровно столько вольности, сколько могла позволить себе опытная женщина, знавшая, где кончается дерзость и начинается полезное предупреждение.

— Господин, — произнесла она сухо, не повышая голоса и глядя на Готье так, будто уже заранее не ждала благоразумия, — сопровождать жену вашего брата именно вам и без свидетелей — очень плохая идея.

Готье даже не обернулся. Только улыбка на его лице стала чуть тоньше.

Он выглядел так, будто утро принадлежало ему по праву: тёмный костюм сидел безупречно, волосы были убраны аккуратно, лицо сохраняло ту мягкую, почти усталую утончённость, за которой слишком часто скрывалось желание вскрыть чужую реакцию тонким инструментом и посмотреть, что дрогнет первым.

Подняться сразу не получилось. Взгляд на мгновение задержался на Готье, скользнул ему за спину, к служанке, и вернулся обратно уже осторожнее, суше, без прежней показной дерзости.

— В каком смысле, — спросила она ровно, — сопровождать жену вашего брата именно вам?

Женщина тяжело выдохнула. Звук вышел негромким, почти незаметным, но в этой сдержанной усталости оказалось больше смысла, чем в иной громкой попытке остановить человека, который уже решил идти туда, куда не следовало.

— Мы только вчера вымыли следы ваших разборок, господин, — произнесла она сухо, всё ещё обращаясь к Готье. — Прошу вас, одумайтесь.

Мягкость исчезла с лица Готье сразу. Он обернулся резко, почти с животной раздражённостью, и на одно мгновение в нём не осталось ни утончённости, ни сладкой вежливости, ни привычной театральной прелести — только голая, вспыхнувшая злость, слишком быстрая, чтобы успеть стать красивой.

— Схлопни пасть, — сорвалось у него резко, почти визгливо; сама мысль, что какая-то служанка смеет говорить что-то ему, мгновенно сорвала с голоса всю утончённость. — Вспомни своё место, грязь.

Тишина после его крика легла на комнату неровно. Женщина закрыла лицо ладонью, провела пальцами выше, к переносице, и принялась медленно разминать её с видом человека, который уже успел представить себе последствия того, что будет, если Готье действительно поведёт куда-либо жену брата без свидетелей.

Взгляд Паулин перешёл с него на неё уже иначе — не как на случайную служанку при чужом визите, а как на человека, который знал больше, чем собирался сказать.

— Какие ещё следы? — спросила она.

Женщина опустила руку от лица не сразу. Взгляд её на мгновение стал совершенно пустым, как у человека, который только что понял, что сказал лишнее.

— Никакие, госпожа, — произнесла она ровно. — Я оговорилась.

— Кто ты такая, что позволяешь себе столько вольности? Имя у тебя хотя бы есть? — Паулин чуть прищурилась, оценивающе склонив голову набок.

— Гертруда, госпожа, — ответила женщина без паузы, будто имя было не уступкой, а самой простой частью правды, которую ещё можно было произнести без риска для чужой жизни.