Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 136 – Pauline Lents

— Достаточно, — произнёс он, не сводя взгляда с Гертруды; голос дрожал от ярости, но каждое слово легло отчётливо. — Ещё одно слово или одно движение с твоей стороны, и можешь забыть, как долго дослуживалась до старшей служанки. Я собственноручно удобрю тобой землю под этими окнами.

Лишь после этого он повернулся к Паулин. Пальцы на её запястье сжались жёстче, будто сама возможность её молчаливого выбора в пользу Гертруды оскорбляла его сильнее, чем произнесённые слова.

— Идём, — бросил он, дёрнув её к себе так резко, что незакреплённый бинт соскользнул ниже по ладони.

Он потянул её к выходу, уже не оставляя места ни возражению, ни новой попытке служанки вмешаться.

Гертруда не сразу двинулась с места. Взгляд её поднялся к потолку с таким выражением, будто наверху мог найтись хоть кто-то благоразумнее живых обитателей этого дома.

— Господи, — произнесла она негромко, почти без надежды на ответ. — За какие грехи мне приходится служить таким… господам?

Слово «господам» вышло после короткой паузы, слишком вежливое для того, что явно просилось на язык. Она тяжело выдохнула, поправила рукав платья и тоже вышла, закрыв за собой дверь. Её шаги вскоре растворились в коридоре вслед за ними.

3

Из родового дома они вышли не через главный вход: Готье повёл её вниз по боковой лестнице, мимо глухой стены с потускневшими канделябрами, через узкий хозяйственный проход, где камень был холоднее, а запах дерева постепенно уступал сырости и старому железу. Наружная дверь оказалась низкой, тяжёлой, без герба и бронзовой отделки; такие створки не показывали гостям, не включали в торжественные маршруты дома и держали для тех случаев, когда появление человека у парадного крыльца могло вызвать слишком много вопросов.

За порогом сразу начинался лес, ещё влажный после ночи, серый, пахнущий прелой листвой и холодной землёй. Тропа уходила между деревьями косо, огибая каменную стену родового дома и быстро пряча её за стволами; Готье всё ещё держал Паулин за запястье, крепко, без явной грубости, но с той неприятной точностью, при которой чужой темп становился продолжением его воли.

Несколько минут она шла молча, удерживая шаг ровным, хотя подол уже цеплялся за влажную траву, незакреплённый бинт сползал по ладони, а край ткани раздражающе задевал кожу. Дом оставался за спиной всё дальше: сначала исчезли окна, потом каменная стена, потом и само ощущение возможных взглядов.

— Ты ведёшь меня пешком через лес, — сказала она наконец, не пытаясь вырвать руку. — Через задний ход, без слуг и без стражи. Должно быть, у твоего дома очень своеобразное представление о приличиях. Впрочем, возможно, тебе просто нравится вести себя так, будто за каждым твоим шагом должен оставаться повод для допроса.

Готье остановился так резко, что её шаг сбился почти сразу. Он обернулся, всё ещё удерживая её за запястье, сложил пальцы свободной руки в насмешливую «уточку» и поднял их на уровень её лица, как если бы собирался закрыть сам источник раздражающего звука.

— Иди молча, — сказал он.

Больше он не добавил ничего. Рука опустилась, лицо снова отвернулось к тропе, и он потянул её дальше между влажными деревьями, будто разговор был закончен не доводом, а правом вести.

Послушание продержалось ровно несколько шагов. Запястье больше не дёрнулось в его хватке, шаг лёг в заданный им темп, и на губах медленно появилась ехидная, почти ласковая улыбка.