Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 131 – Pauline Lents

Цветы ударили в ткань и повисли на нём жалкой, промокшей грудой; несколько лепестков прилипли к вороту и рукаву, вода потекла по застёжкам, тёмными дорожками уходя под пояс, а сам он застыл под этим нелепым унижением, не смея ни отступить, ни стряхнуть с себя чужую выходку.

Паулин ещё несколько мгновений держала пустую вазу в руке, затем разжала пальцы. Фарфор рухнул на пол и разбился у её ног с сухим, резким звоном; осколки рассыпались у её ног, а вода продолжала стекать с одежды слуги, собираясь на камне тёмными каплями.

Она посмотрела вниз, на разбитую вазу, потом медленно подняла взгляд на слугу. Испуг на его лице уже доходил до той дрожащей границы, за которой унижение легко превращалось в бешенство, но привычка повиноваться всё ещё удерживала его на месте.

— Когда? — спросила она наконец.

После её вопроса челюсть посыльного дрогнула, взгляд ушёл в угол, цепляясь за пустую точку на стене, но голос, когда он всё же заговорил, остался почти ровным.

— С утра, госпожа, — ответил он, расправляя промокший рукав, будто это ничтожное движение ещё могло вернуть ему остатки достоинства. — С сопровождающими.

Шаг сократил расстояние между ними почти до неприличного; Паулин остановилась вплотную, чуть запрокинула голову и посмотрела на него снизу вверх с холодной, ленивой злостью.

— В чём дело? — спросила она тихо, глядя ему прямо в лицо. — Я тебе не нравлюсь?

Взгляд резко поднялся к ней, пальцы скомкали мокрый рукав, и короткая пауза, ещё удерживавшая остатки осторожности, лопнула под тяжестью проглоченного унижения.

— Вы здесь всего лишь пришлая девка, — произнёс он глухо, и злость, наконец сорвавшись с цепи, сделала голос ниже, грубее, почти чужим. — У вас нет власти в этом доме. Нет права. Нет имени, перед которым здесь склоняют голову. Попадись вы мне или таким, как я, за этими стенами, вас могли бы убить без суда и сожаления, а после ещё получили бы благодарность за усердие. Ваш никчёмный дом воюет с теми, кто здесь правит.

Паулин слушала, не перебивая. Голова оставалась чуть запрокинутой, взгляд упирался ему в лицо снизу вверх, злой и неподвижный, пока последние слова ещё стояли между ними слишком близко, чтобы их можно было отозвать. Затем она медленно кивнула, почти спокойно.

— Значит, убить меня было бы похвально, — произнесла она тихо, будто наконец получила исчерпывающий ответ.

Ладонь поднялась без спешки, почти с той же холодной вежливостью, с какой она только что слушала его признание, и ударила по собственному лицу резко, сухо, точно. Голова дёрнулась в сторону, на щеке сразу проступило красное пятно, а посыльный отшатнулся так, будто удар пришёлся не по ней, а по его будущему.

— Стража! — голос Паулин сорвался в коридор резко, высоко, почти испуганно, и она отступила на шаг, хватаясь за щёку так демонстративно, будто боль только теперь дошла до неё целиком. — Ко мне! Немедленно! Он… он поднял на меня руку!

Сначала он даже не двинулся. Лицо посыльного застыло в коротком, нелепом недоумении, будто разум ещё пытался соединить её удар, её крик и собственную неминуемую гибель в одну последовательность; затем краска схлынула с его лица сразу, колени подломились раньше, чем он нашёл слова, и он рухнул к её ногам, мокрый, растерянный, уже почти обезумевший от того, как быстро обида обернулась приговором.