Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 130 – Pauline Lents

Очередной узел лёг неровно. Паулин уже потянула край бинта, чтобы снова развязать повязку, но в этот момент в дверь осторожно постучали, и движение оборвалось само собой.

Несколько секунд она смотрела на собственную ладонь, будто не сразу решила, что раздражает сильнее: чужой стук или этот бесполезный белый узел. Затем резко спрыгнула с кровати, подол дневного платья хлестнул по голеням, и пошла к двери, всё ещё удерживая конец бинта в пальцах. Слуга за порогом заметно смутился: видимо, ожидал, что после стука ему позволят войти тихо и самому произнести поручение посреди комнаты, а не встретиться с госпожой лицом к лицу.

— Господин велел передать, — произнёс он, опустив взгляд ниже обычного, — вам дозволено пройти к старому люку. Тому, что соединяет дом с базой. К пленнице.

Паулин не сразу ответила. Конец бинта всё ещё оставался у неё в пальцах, белая лента тянулась от ладони вниз и казалась теперь совершенно нелепой — маленькая, бесполезная попытка удержать в порядке хотя бы собственную кожу, пока дом любезно сообщал ей, где именно хранил её сестру.

Старый люк она помнила. Не как место, а как ощущение: холодный провал между родовым домом и базой наёмников, щель в камне, на которую она наткнулась во время бегства и от которой тогда веяло не подвалом, а чужим дыханием снизу. Тогда ей показалось, что дом просто имел ещё одну тёмную внутренность, очередную закрытую полость, куда лучше не смотреть слишком долго. Теперь эта полость получила смысл.

Там была Люси.

Не в комнате, не в камере, не в той части дома, куда можно было бы прийти и потребовать объяснений. Под люком. Между двумя сторонами одного владения, внизу, где человеческое имя уже звучало почти лишним.

Слуга стоял перед ней всё так же с опущенным взглядом. Лицо его оставалось неподвижным, но пальцы слишком крепко держали край рукава, выдавая желание закончить поручение и исчезнуть раньше, чем её молчание станет опасным.

Паулин медленно подняла взгляд от его рук к лицу. Несколько секунд она молчала, наблюдая, как под его выученной покорностью проступает плохо скрытое раздражение: не злость даже, а усталая досада человека, которому теперь предстояло потакать ещё одной госпоже, которая только появилась в доме и сразу же прибавила ему лишнюю работу, лишние поклоны и лишний риск попасть под горячую руку.

— Значит, твой господин счёл разрешение увидеть мою сестру достаточно важным, чтобы оформить его как милость, но недостаточно важным, чтобы сообщить об этом лично? — спросила она тихо.

Слуга поднял взгляд всего на мгновение и тут же опустил его снова. Пальцы на рукаве сжались крепче.

— Я передал распоряжение, госпожа, — произнёс он осторожно.

Она посмотрела на него ещё несколько секунд, и раздражение, поднявшееся в ней после утра, после чужих рук, собственной крови и чужого права распоряжаться даже её движением, наконец нашло перед собой самое удобное, жалкое лицо: не виновника, не равного, а всего лишь слугу, которого можно было напугать уже потому, что он стоял слишком близко и не имел права ответить.

На столике у двери стояла фарфоровая ваза с водой и бледными цветами, уже начинавшими вянуть у краёв лепестков. Паулин схватила её резко, так что слуга отшатнулся ещё прежде, чем успел понять, будет ли удар, но поднятая рука не обрушилась ему на голову: вместо этого она почти ленивым, пренебрежительным движением перевернула вазу в ладони, и вода хлынула ему на грудь вместе с тяжёлыми мокрыми стеблями.