Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 127 – Pauline Lents

На последних словах в помещении стало так тихо, что даже остатки смеха Готье успели сойти с лица прежде, чем кто-то двинулся.

— Прекрати нести эту чушь, — сказал Лирхт резко, и в этой резкости уже не осталось ничего от ритуальной сдержанности. — Хватит повторять бред, которым Готье всем здесь проел мозги. Оставь в покое мою мёртвую жену.

Улыбка у Готье появилась медленно. Не на Лирхта даже он посмотрел сначала, а куда-то выше, будто находил в каменном потолке больше понимания, чем в людях вокруг.

— Какая неловкость, — произнёс он с мягким, почти удовлетворённым сочувствием. — Женщину ты, разумеется, присвоил себе. Только вот её возвращения здесь ждут все, кроме тебя. Причину этой дрожи, этого страха перед её возможным появлением мы, разумеется, все прекрасно знаем.

Что-то в лице Лирхта на этих словах оборвалось окончательно. В следующее мгновение он уже врезался в Готье всем телом, с той прямой, бесповоротной яростью, в которой не оставалось ни ритуала, ни сдержанности. Удар пришёлся в грудь, сбил дыхание, опрокинул его назад, и оба тяжело рухнули на камень так, что по ряду советников почти сразу прошла знакомая, брезгливая гримаса, словно подобные сцены давно перестали удивлять и успели лишь утомить.

Готье успел выбросить руку в сторону и принять на неё часть падения, но камень всё равно жёстко встретил его плечо и бок. Удар тут же пришёлся от Лирхта — кулаком в лицо, коротко и жёстко. Голова дёрнулась в сторону. Из разбитой губы сразу пошла кровь.

— Ты жалок, — сорвалось у Готье почти с визгом, и в этом срыве уже не оставалось ни меры, ни стыда, только старая, долго копившаяся ярость. — Слышишь? Жалок. Даже её не удержал. Отдал Синклиту, как последний трус, и смотрел, как от неё избавляются, как от помехи, будто так и должно было быть.

Грудь на мгновение тяжело поднялась, будто ярость всё же захлебнулась собственным воздухом, но в следующую секунду он снова подался вперёд и заговорил уже с новой, срывающейся злобой.

— Даже после всего ты всё ещё рвёшься к её имени, — выдохнул Готье с рваным, почти больным смешком. — Всё ещё смеешь звать её своей женой, словно смерть между вами так ничего и не изменила.

Договорить он не успел. Следующий удар врубился в скулу, сразу за ним второй — ниже, в челюсть, так что кровь брызнула уже не только у рта, но и на чёрный ворот ритуального одеяния.

— Заткнись, мразь, — выдохнул Лирхт сквозь зубы, и в этой тихости уже не осталось ничего, кроме голой злобы.

Он бил уже не вслепую, а с той страшной точностью, которая появляется, когда ненависть слишком стара. Пальцы второй руки жёстко вцепились Готье в горло, удерживая голову на месте. Камень под лопатками глухо отдавал каждый рывок.

Поймав момент между ударами, Готье дёрнул его за ворот, резко, зло, и коленом ударил в бок. Захват на шее сбился. Этого хватило, чтобы перекатиться, вцепиться в ткань у Лирхта на груди и рвануть её вниз вместе с ним. Теперь уже Лирхт ударился плечом о пол, и воздух коротко вышел у него из груди.

В следующий миг сверху в них ударила тьма.

Не тень, не дым — тяжёлая, плотная сила, обрушившаяся так резко, что оба разлетелись в разные стороны, будто их просто смахнули с пола чужой рукой. Лирхта швырнуло влево; спина с глухим ударом врезалась в камень, дыхание на миг сбилось. Готье отбросило к противоположной стене; он ударился плечом и боком, скользнул вниз, оставляя на гладком камне размазанную полосу крови.