Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 126 – Pauline Lents

— Прошу простить, — произнёс он с той легкостью, за которой слишком плохо пряталось раздражение. — В следующий раз постараемся устроить всё ближе к твоему вкусу. С белым платьем, цветами и прочими привычными утешениями.

Голова Лирхта повернулась к нему резко, и в этом движении было уже не просто раздражение, а тот опасный, короткий предел, за которым он переставал терпеть даже собственную кровь.

— Заткни пасть, — процедил он.

Смех у Готье не оборвался. Лишь стал тише, тоньше, и оттого неприятнее.

— Что не так? — отозвался он почти ласково. — Я всего лишь сожалею, что вкусы твоей новоиспечённой жены оказались оскорблены столь скромной церемонией.

На этом она всё-таки остановилась. Поворот вышел медленным, почти ленивым, но в нём не было ни растерянности, ни сомнения. Взгляд лёг на Готье прямо.

— Готье, да? — произнесла она с той подчёркнутой вежливостью, которая звучала хуже брани. — Так вот, иди нахрен, Готье.

Тишина после этих слов легла сразу и тяжело. В священном для них месте, среди свидетелей, советников, чаши, крови и ещё не остывших формул, такая фраза прозвучала почти как плевок в лицо всему ритуалу разом. Некоторые из присутствующих замерли так заметно, что это было уже не почтение, а шок. Кто-то из служителей опустил голову ещё ниже. Советник застыл с тем каменным выражением, которое бывает у людей, не знающих, что больше оскорбило их: смысл сказанного или сам факт, что это прозвучало здесь.

Она уже отвернулась обратно и двинулась к выходу, будто ничего важнее этого шага для неё в комнате не осталось; дверь за ней почти сразу хлопнула так, что звук тяжело ударил в камень.

Лицо у Готье на одно короткое мгновение успело потемнеть от ярости. Потом его прорвало смехом — громче, свободнее прежнего, почти счастливо, будто именно этой пощёчины словами он от неё и ждал.

Советник перевёл взгляд сначала на Лирхта, затем на Готье. Несколько секунд он молчал, позволяя смеху затихнуть самому, и только после этого произнёс с той сухой отчётливостью, которая звучала хуже прямого упрёка:

— Должен констатировать, что с момента нашей последней беседы существенных изменений не последовало, — произнёс советник с безукоризненной, почти канцелярской сухостью, от которой каждое слово звучало как запись в протоколе. — Положение дел по-прежнему не находится под должным контролем с вашей стороны.

Лирхт повернулся к нему резко, уже не пытаясь скрыть, как глубоко под этот ровный, мёртвый тон вошло раздражение.

— Я сделал всё, чего от меня добивался отец, — сказал он жёстко, почти сквозь зубы. — Если этого вам мало, говорите прямо, чего ещё вы ждёте.

От стены, не спеша отделяться от общего ряда, заговорил другой советник. Голос его был мягче первого, но в этой мягкости слышалось не участие, а привычка унижать без повышения тона.

— Мы ожидаем, что наследники владыки в обозримой перспективе перестанут демонстрировать столь удручающую несостоятельность в присутствии смертной девчонки, — произнёс он спокойно, будто речь шла не о прямом оскорблении, а о досадном организационном просчёте.

Советник, стоявший в центре, ответил на это едва заметным кивком, как на формулировку, не требующую уточнений.

— В случае если указанный объект не подтвердит признаков, соотносимых с пророчеством, — произнёс он тем же ровным, протокольным тоном, — целесообразно будет устранить его после родоразрешения. Поскольку меры по приведению к надлежащему повиновению к настоящему моменту результата не дали, дальнейшее сохранение данной ситуации в её нынешнем виде представляется репутационно ущербным и потенциально чреватым более серьёзными осложнениями в последующем.