Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 125 – Pauline Lents

— Принимаю, — сказала она, снова выпрямляя голову.

Советник кивнул так, будто и этот ответ был лишь ещё одной отметкой в уже завершённой записи. Затем отступил на полшага и поднял руку. Один из младших служителей, до этого стоявший у стены с опущенной головой, сразу выступил вперёд. В его ладонях была чаша — широкая, тяжёлая, из тёмного металла, без украшений, если не считать узкой полосы старых знаков вдоль края. Он поднёс её молча и замер между ними, не поднимая глаз.

Лирхт протянул руку первым. Не торопясь снял перчатку, бросил её в сторону, и только после этого взял лежавший рядом нож. Лезвие было коротким, узким, ритуальным — не для боя, не для угрозы, а именно для этого заранее предусмотренного жеста. Свет скользнул по стали один раз и тут же погас.

Что будет дальше, стало ясно ещё до того, как советник произнёс следующую строку. Ладонь сама напряглась, пальцы едва заметно дрогнули, но руку она не отвела. Дыхание лишь стало осторожнее.

— Подтверди союз кровью, — произнёс советник.

Сначала он взял её ладонь в свою — сухо, деловито, почти безлично, и от этого прикосновение стало унизительным ещё сильнее. Только потом медленно развернул кисть вверх. Большой палец жёстко лёг под запястье, удерживая руку ровно. Нож вошёл в кожу коротким, точным движением поперёк ладони.

Боль вспыхнула сразу. Не глубокая, но яркая, острая, с той чистотой, от которой пальцы сами хотят сжаться в кулак. Она только втянула воздух сквозь зубы и не позволила себе дёрнуться. Кровь выступила быстро, густо, заполняя линию пореза и тяжелея на коже.

Руку он наклонил над чашей. Первая капля сорвалась вниз почти беззвучно. За ней вторая. Потом кровь пошла ровнее, тонкой тёмной нитью, тихо ударяясь о металл.

Советник продолжал говорить на старом языке. Слова текли мимо, но теперь уже не так глухо: в них слышалось закрепление, утверждение, принятие под власть. Когда чаша наполнилась достаточно, Лирхт отпустил её руку. Тяжесть его пальцев исчезла сразу, и от этого ладонь заныла сильнее, как будто боль только теперь получила право дойти до конца. Не говоря ни слова, он взял чашу у служителя, поднёс к губам и выпил. Движение вышло коротким, будничным, оттого ещё более мерзким. Затем он так же спокойно вернул чашу обратно. Младший служитель принял её обеими руками и отступил.

Последние строки в ритуале прозвучали громче, чем прежде. Сухая формула завершения прозвучала быстро и окончательно, как печать, поставленная на чужую судьбу. Среди свидетелей почти сразу началось едва заметное движение: кто-то позволил себе сдвинуться, выдохнуть, поменять положение рук. Напряжение, державшее помещение с начала обряда, начало сходить с них быстрее, чем с неё.

Злость у Паулин, напротив, только собралась плотнее. Выдох вышел тяжёлым, злым. Взгляд скользнул по лицам вокруг — по свидетелям, по советникам, по Готье, по служителям, по этому камню, по этой чаше, по каждому, кто стоял здесь и смотрел, как её оформляют в чужую собственность с видом исполненного долга.

К выходу она двинулась резко, не дожидаясь ни разрешения, ни чьего-либо жеста.

— Проклятые сектанты, — процедила она на ходу, не оборачиваясь.

Смешок сорвался у Готье сразу, короткий и слишком живой для той мёртвой чинности, с какой вдоль стен всё ещё стояли люди в ряду.