Онлайн книга «Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum»
|
Лирхт резко отдёрнулся. Ткань на рукаве оказалась прокушена; под ней быстро проступила кровь. На одно короткое мгновение взгляд его опустился на собственную руку, задержался на расползающемся красном пятне, и лишь потом поднялся к ней. Взгляд этот был тяжёлым и холодным; так смотрят на кого-то уже почти испорченного, на больное существо, которое перестаёт различать границы и начинает кусать всё, что к нему прикасается. — Знаешь, что делают со зверьём, которое не поддаётся дрессировке и позволяет себе кусать хозяина? — произнёс он тихо, почти ровно; от этого угроза в голосе только резче проступила наружу. От этих слов злость снова поднялась резко, почти до тошноты. — Если ты хозяин, а я зверьё, — выговорила она, тяжело дыша и не отводя глаз, — значит, дрессировка у тебя дрянная. Это твоя проблема, не моя. Несколько секунд он молчал. Затем, не сводя с неё взгляда, медленно сжал и разжал укушенную руку, будто проверял, насколько глубоко она вошла зубами. Пальцы второй ладони прошлись по раненому месту с неторопливой, почти брезгливой тщательностью. — Хочешь ты того или нет, — произнёс он наконец, всё так же ровно, — приличию тебе придётся научиться. Раз уж твой дом не счёл нужным заняться этим вовремя. Крик сорвался у неё сразу, без остатка. — Закрой рот, — заорала она, дёрнувшись к нему всем телом. — Закрой свой рот по поводу моего дома. Пощёчина пришлась быстро и жёстко. Голова дёрнулась в сторону; в щеке сразу вспыхнуло сухое, злое жжение. Рука снова дёрнулась вверх — резче, выше, уже без колебания, — и именно на этом движении между ними проскочило это. Не мысль и не воспоминание — лишь короткий, чуждый этому мгновению импульс, уже бывший между ними раньше, слишком близкий и слишком узнаваемый для того, чему до сих пор не находилось имени. Воздух на одно мгновение словно стянуло, движение у него сбилось, дыхание у неё сорвалось. Взгляды столкнулись и почти сразу разошлись, будто оба в один и тот же миг узнали это чувство и с тем же упрямством отказались в нём задержаться. Лирхт отдёрнулся первым, будто сам разозлился на эту заминку. Она тоже подалась назад, дальше по кровати, почти вжимаясь в изголовье. Между ними снова встала та короткая, тяжёлая дистанция, в которой уже не было ни удара, ни укуса, а только сбитое дыхание и злость, не успевшая найти новую форму. К двери он направился молча и замер у самой ручки лишь на одно короткое мгновение. — До завтра, — бросил он ровно и вышел. Она молча смотрела ему вслед, в спину, пока он выходил, и ещё какое-то время после не отрывала взгляда от двери, будто он всё ещё стоял за ней. Потом уткнулась лицом в подушку и с глухой, вязкой злобой принялась проклинать про себя всё сразу: эту связь, глупый побег, из-за которого попала к нему, беременность, свадьбу. Где-то между одним проклятием и другим сон подступил так тихо, что она заметила его только тогда, когда было уже поздно сопротивляться. 4 День церемонии пришёл тихо. Дом не праздновал, а просто готовился. С раннего утра по коридорам тянулся ровный шум: шаги слуг, шелест ткани, короткие приказы, звон металла за закрытыми дверями. Всё двигалось сухо, без суеты, как перед делом, которое давно решено и теперь требует только точного исполнения. Помещение, куда её привели, не было залом. Слишком низкое для торжества, слишком замкнутое для венчания. Гладкий камень стен уходил вверх без украшений; свет падал сверху узкими полосами, цепляясь за бронзу и тёмный пол. Воздух был прохладным и сухим, поэтому воск, ткань и железо ощущались резче. Вдоль стен уже стояли свидетели, выстроенные в строгий ряд. Взгляды опущены или, наоборот, слишком прямы. Среди них стояли и советники Альвескардов — несколько, в том же строгом ряду, что и остальные свидетели. Один из них, сухой и неподвижный, уже отделился от стены и занял место рядом с тем пространством, где должны были стоять она и Лирхт; церемониальная выправка держала его так прямо, будто это место он занимал не телом, а одним лишь правом распоряжаться чужими судьбами. |