Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 120 – Pauline Lents

После разговора с Лирхтом в груди осталось тупое, неприятное чувство. Словно что-то дошло до края и там остановилось, не прорвавшись наружу. Слишком легко он уступил. Слишком спокойно пообещал посмотреть, что можно сделать с Люси. Мысль об этом оседала внутри сухим раздражением, от которого сжимались челюсти.

Следом поднялось другое. Не мысль даже, а остаток ощущения, приставший к телу ещё с того времени, когда она шла к нему по коридорам. Тогда несколько раз казалось, будто за спиной кто-то есть: слишком близко, почти у самого затылка. Плечи всякий раз сами тянуло вверх, шаг сбивался, между лопаток проступал холодок. Она резко оборачивалась, но за спиной оставались лишь пустые повороты, окна и тёмные пересечения галерей.

Теперь это вернулось не памятью, а телом. Кожа на спине словно до сих пор помнила чужую близость, которой, может быть, и не было. Под воротом неприятно потеплело, потом тут же пробежал холод. Пальцы сами хотели стряхнуть это с плеч, будто там ещё держался невидимый след. Что-то довело её тогда до самой двери кабинета Лирхта и так и не отпустило до конца.

Паулин сняла перчатки и бросила их на столик у кресла. Следом туда же легла заколка. Плечи ныли от усталости; не той, что приходит после дороги или работы, а той, что остаётся после долгого дня, прожитого по чужим правилам. Она мельком посмотрела на себя в зеркало. Лицо было спокойным, почти чужим. Раздражение вызвало не отражение, а сама необходимость стоять здесь, среди чужой роскоши, в чужой обстановке, и весь день подыгрывать тому, что ей было отвратительно. Она отвернулась почти сразу.

Лишь тогда взгляд зацепился за тумбочку у кровати.

Между подсвечником и книгой лежал сложенный лист — без печати, без ленты, без герба, просто бумага, оставленная так, чтобы её сразу заметили. Письмо уже лежало здесь, когда её не было; кто-то вошёл в покои, положил его на видное место и ушёл так же тихо. У Паулин неприятно сжалось горло. Она взяла лист в руки, и узнавание пришло раньше, чем бумага успела хрустнуть под пальцами.

Шион.

Имя даже не пришлось произносить внутри себя. Под рёбрами сразу стянуло, в горле пересохло, будто воздух в комнате за одно мгновение стал жестче. Паулин развернула письмо медленно. Мягкости от Шион она не ждала никогда; сначала от неё всегда оставалось напряжение в теле, и лишь потом проступал смысл.

Строка была одна.

«Если ты всё ещё помнишь, кто ты — не приходи на свадьбу.»

Паулин перечитала её ещё раз. Потом ещё. Холодок прошёлся по спине и почти сразу сменился сухим жаром под кожей. Дыхание стало тише, короче. Ни обращения. Ни подписи. Всего несколько слов, а внутри уже потянуло так, будто их вогнали под рёбра и там оставили. Свечи продолжали гореть ровно, камин дышал теплом, тяжёлые портьеры неподвижно висели у окон. Комната осталась прежней. Теснее стало у неё внутри.

Она опустилась в кресло медленно, всё ещё не сводя глаз с письма. Мысли не рассыпались сразу; сначала в теле только держалось это новое, злое напряжение, а уже потом вслед за ним начало подтягиваться остальное: свадьба, Люси, Лирхт, Шион, её собственное имя, которое здесь слишком старательно пытались подменить чем-то удобным.

Письмо шуршало у неё в руках едва слышно. Бумага была сухой, жёсткой по краю. Лист лёг в ладони легко, а внутри от его тяжести только сильнее стянуло под рёбрами. Жар под кожей поднялся ещё выше. Шион опять влезла в её решение, как в нечто до сих пор ей доступное, и вошла в него так, будто дверь всё ещё не была для неё заперта.