Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 106 – Pauline Lents

Решение пришло сразу — не оставаться в этом. Движение сохранило прежний ритм, будто ничего не изменилось; её напряжение было списано им на отклик тела, на естественную чувствительность, на то, что не требовало объяснений.

Ни одно движение не выдало внутреннего сбоя; ни один взгляд не задержался дольше дозволенного. Чужая странность осталась непроговорённой, спрятанной под тем, что происходило сейчас. Напряжение медленно сошло с плеч, дыхание выровнялось, тело уступило заданному ритму, позволяя ему вести.

Ладони нашли запястье, удерживающее шею, уже мягче, почти доверчиво; пальцы сомкнулись, не сопротивляясь, а подстраиваясь под давление.

— Сильнее, — выдох сорвался почти сразу, прежде чем мысль успела догнать сказанное.

Короткий смех сорвался громче, чем требовалось, откровенный, без попытки скрыть удовольствие; движение остановилось полностью, будто сама просьба на секунду выбила ритм. Взгляд задержался на лице, внимательно, без спешки, с явным интересом к этой внезапной слабости.

Тепло поднялось к лицу запоздало, резко, выдавая больше, чем хотелось бы; понимание пришло следом — сказанное уже не вернуть, и тело дёрнулось, попытка сдвинуться, выйти из-под этого взгляда, из-под собственной ошибки, но движение перехватили сразу, без грубости, но с точностью, ладонь сместилась выше, перекрывая слова ещё до того, как они успели оформиться, удерживая на месте.

Ритм вернулся резко, без предупреждения — быстрее, тяжелее прежнего, будто пауза лишь дала время собраться, чтобы усилить давление, в котором уже не оставалось ни пауз, ни возможности уклониться.

Дыхание сорвалось, сбилось окончательно; пальцы резко нашли его ладонь, с усилием сдвигая её с губ, будто сама необходимость замолчать стала невыносимой. Воздух выходил тяжело, прерывисто, вместе со стонами, которые уже не удавалось удерживать, и в этом дыхании не осталось ни притворства, ни прежней игры.

Мгновение растянулось, потеряло границы — стало невозможно различить, прошло ли оно сразу или затянулось дольше, чем позволяла мысль. Тело дёрнулось первым, резко, непослушно; ноги свело короткой судорогой, спина вытянулась в напряжении, будто пытаясь удержать то, что уже невозможно было контролировать. Звук прорезал кабинет без остатка, чистый, не сдержанный.

Реакция последовала сразу, без паузы; движение сбилось в ускоренный, тяжёлый ритм, доводя начатое до предела с той же холодной решимостью, с какой было начато, не оставляя ни времени на задержку, ни возможности уклониться — и, достигнув предела, оборвалось.

Паулин обмякла резко, без перехода; голова рухнула на подушку, воздух вышел тяжело, с остаточным дрожанием. Позади сразу послышалось движение — короткое, уверенное; Лирхт поднялся и сел на диван. Его ладонь почти сразу поднялась и ударила по ягодице — резко, без предупреждения; сухой, звучный шлепок разрезал тишину.

— Теперь шуруй из моего кабинета, — произнёс он коротко; рука уже опустилась, будто сказанное не требовало подтверждения.

Лицо дёрнулось едва заметно, взгляд задержался на нём дольше, чем следовало, словно слова догнали смысл с опозданием.

— Ты… серьёзно? — сказала она тихо, с неверием, в котором раздражение только начинало проступать.

Он поднялся с дивана без спешки, одним цельным движением, словно уже переключился на что-то другое. Рука скользнула к брошенным рядом брюкам, ткань собралась в пальцах; он поднял их, встряхнул коротко и только затем начал надевать. Шаги прозвучали спокойно, уверенно; пряжка щёлкнула коротко, фиксируя всё на месте. Взгляд вернулся сверху вниз, холодный, собранный.