Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 109 – Pauline Lents

На слове «двойная» у него дёрнулась щека, на слове «сотрудничество» кровь тяжело ударила в висок. Матиас в этот миг перестал что-либо значить: в ящике перед Альбрехтом лежало уже не возвращённое тело, а слишком наглядная примерка его собственной смерти, и от этого холод под одеждой сделался липким, как пот.

— Закрыть, — выдохнул он и хриплый, сорванный голос только сильнее выдал, как туго у него сжало горло.

Слуги не двинулись; они тоже смотрели внутрь, и эта короткая, мерзкая пауза, этот запах, это чужое бездействие ударили по нему сильнее самого письма. Ладонь на краю стола дёрнулась, скользнула по дереву, будто ища, за что ещё можно ухватиться, и, почувствовав, как собственный страх уже проступил наружу, Альбрехт сорвался.

— Закрыть это немедленно! — крик ударил резко и зло.

Он схватил со стола первое, что попалось под руку, и швырнул в сторону слуг; предмет с глухим стуком ударился о пол, кто-то дёрнулся, отшатнувшись, а голос Альбрехта уже срывался дальше, в ярость, слишком поздно прикрывающую ужас: — Ещё миг такого оцепенения — и вы повторите судьбу того, кто лежит внутри.

Слуги наконец взялись за крышку, хотя руки уже плохо слушались. Альбрехт смотрел сквозь мутную пелену и с пугающей ясностью видел не Матиаса, а собственное тело, так же разложенное по частям на разделочном столе, готовое стать чужим уроком. Когда крышка закрылась, паника не отпустила; наоборот, именно тогда она и вцепилась по-настоящему.

У Бернсайдов письмо тоже лежало сверху. Шион сорвала его с крышки прежде, чем велела открыть ящик, и, дойдя глазами до короткой строки, перечитала её ещё раз, медленнее, уже чувствуя, как чужая наглость входит под кожу: «Вы просили вернуть наследницу. Мы вернули». Пальцы сжались так сильно, что лист хрустнул.

— Открыть, — произнесла она тихо.

Крышка поднялась.

Сначала Шион увидела волосы Вивьен, и на одно мгновение ей показалось, что всё окажется проще, чем должно. Это ощущение ушло сразу, как только взгляд начал собирать картину ниже, по частям. Застывшая гримаса ужаса. Отдельно уложенные конечности. Туловище, через которое тянулась рваная полоса от узкого ножа — не прямая, не чистая, а сорванная, неровная, будто лезвие вели в припадке, не думая о точности и не пытаясь сохранить форму. Под грудиной у неё всё оборвалось: к разделке и своеобразным подаркам Альвескардов она давно привыкла, но этот след вдоль тела был чужим, выбивающимся из их логики.

Письмо выпало из рук.

Следом рука смела со стола всё, что попалось под неё. Чернильница опрокинулась и расплескалась по дереву, бумаги веером разлетелись на пол, тяжёлый пресс для писем с глухим ударом сорвался вниз, ваза полетела в стену и разошлась сухим треском, осыпав камень белыми осколками. У двери вздрогнули даже слуги, давно отучившиеся вздрагивать на чужую ярость.

— Что именно они хотели этим сказать? — её голос сорвался резче, чем она сама ожидала. — Что?

Шион шагнула к ящику так резко, будто собиралась вырвать ответ из самого тела. Ладони легли на край, пальцы впились в дерево, а взгляд вновь заскользил по останкам — к ране, к разложенным частям, к обнажённой плоти, будто там ещё можно было что-то прочесть. Она снова и снова искала хоть одно подтверждение догадке: следы укусов, рваные выеденные края, любой знак, который собрал бы увиденное в понятную картину. Разум всякий раз упирался в одно и то же: только аккуратную разделку и эту чужую, рваную полосу ножа поверх неё.