Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 108 – Pauline Lents

Тишина вернулась сразу, но уже другая — густая, липкая, с привкусом железа; наёмник тяжело дышал, пытаясь не смотреть под ноги, и всё же взгляд снова и снова срывался вниз. Мысль возвращалась одна и та же, глупая, вязкая: как убрать это отсюда? На этом тишина не заканчивалась — она только начиналась.

4

К тому времени Матиаса уже не ждали. По крайней мере, те немногие, кто вообще знал о его существовании.

В доме Райнильдов он не был человеком, чьё отсутствие могло бы бросаться в глаза. Не родственник, не приближённый, не фигура, за которой следят слуги и о которой шепчутся в коридорах. Он держался в тени, именно там и был полезен. Кто он такой на самом деле, знали только Альбрехт и несколько человек, допущенных к тем делам, которые не выносят на свет. Первые дни его исчезновение ещё раздражало их своей затянутостью. Потом раздражение остыло. Матиас не возвращался слишком долго, и даже это ожидание пришлось убрать с поверхности, спрятать туда же, где держат всё неудобное.

У Шион это молчание держалось иначе. Вивьен вырвали у самого короля. Уже одно это не давало мысли уйти в сторону простой, понятной развязки. Альвескарды не просто забрали женщину из дворца — они сделали это так, будто сам король ничего не значит, будто его ложе, его охрана, его власть не стоят даже того, чтобы принимать их в расчёт. Именно это и удерживало Шион в мучительном, но ещё терпимом равновесии. Пока они молчали, Вивьен всё ещё можно было представить живой — запертой, сломанной, униженной, но слишком ценной, чтобы избавляться от неё сразу. Этого было достаточно, чтобы ждать, не пуская в себя ничего страшнее.

Ящики принесли почти одновременно.

Над землями Райнильдов тянулся сырой, серый день; тяжёлый туман низко лёг на камень и кусты, будто придавил к земле даже воздух. Над домом Бернсайдов свет стоял белёсый и жёсткий, почти мёртвый. Чёрное дерево в руках слуг и там и там казалось одинаковым — гладким, тёмным, тяжёлым; из тех вещей, которые ещё не открыли, а тело уже заранее отзывается на них глухой, ненужной тревогой.

Письмо лежало сверху, прижатое сургучом с гербом Альвескардов. Альбрехт коснулся бумаги машинально; воск оказался твёрдым и ломким, а край печати чуть царапнул кожу под ногтем. Крышку поднимали двое. Железо глухо скрипнуло, щель открылась сперва на ладонь, и в комнату сразу вошёл запах — тёплый, сладковатый, густой, совершенно неправильный для сырого утра. Он ударил в горло раньше, чем взгляд опустился вниз. Желудок Альбрехта тяжело свело, и рот сразу наполнился кислой слюной.

Только потом он увидел чёрную ткань, голову, уложенную отдельно, руки, ноги и туловище, уже начавшее терять прежнюю форму, будто сама плоть медленно сползала с костей. Матиас лежал не как человек после расправы, а как аккуратно разобранная вещь. Каблук Альбрехта скользнул по камню раньше, чем он понял, что отступил, а ладонь сама нашла край стола и стиснула его так, что побелели костяшки.

Письмо он смог развернуть лишь со второй попытки. Бумага дрожала между пальцами, не желая слушаться. Строчки сначала расползлись, потом собрались в одну холодную, ровную мерзость: «Мы сочли уместным не спешить с возвращением вашего человека. Время придало делу завершённость, которой ему прежде недоставало. Двойная игра редко переживает собственную изысканность. Советуем впредь внимательнее выбирать, с кем именно вы намерены вступать в сотрудничество, особенно если речь вновь зайдёт о госпоже Бернсайд».