Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 112 – Pauline Lents

— Успокойся, — произнёс он почти ровно, но на последнем слове рот всё же едва заметно дёрнулся от раздражения. — Истерика тебе не к лицу.

Рука Шион вскинулась резко, и палец указал в его сторону с такой жёсткостью, будто сам вопрос уже обрёл форму удара.

— Ты и правда решил со мной воевать? — голос её стал суше и оттого опаснее. — Иначе я не знаю, как читать ни твои послания, ни твои подарки, ни всю эту дрянь, которую ты швыряешь мне в лицо вместо прямого ответа.

Жест не распался и не ослаб; тонкий, неподвижный, почти оскорбительно точный палец так и остался между ними, удерживая направление, будто Шион уже нащупала то место, куда сейчас вонзит следующую фразу, и не собиралась уступать ни на волос.

— Тогда скажи мне, — продолжила она, и голос её всё же дёрнулся, выдавая, как близко ярость снова подступила к горлу, — в какой момент ты начал считать меня врагом по-настоящему? Не по вшивому политическому сценарию. Не для вида. Не потому, что так удобно домам. По-настоящему.

Взгляд Лирхта не дрогнул сразу. Несколько секунд он удерживал его на ней, затем с той почти демонстративной медлительностью, которая всегда означала худшее, отвёл в сторону — к окну, к камину, к чему угодно, только не к её лицу. Возвращаясь обратно, глаза его уже не были пустыми; в них проступило то брезгливое, почти холодное отвращение, с которым смотрят не на равного противника, а на человека, слишком долго позволявшего себе лишнее.

— С того самого, — произнёс он наконец, — как ты начала играть за моей спиной в вашу излюбленную сказку о пророчестве. С того момента, как решила, что можешь делать ставки на эту девчонку, распоряжаться её судьбой, сватать её с племянничком Альбрехта — лишь бы я не имел к ней доступа.

Палец медленно опустился. Не от растерянности — оттого, что удар всё же попал точнее, чем ей хотелось, и в кабинете на одно короткое мгновение всё стало почти неподвижным: Лирхт больше не говорил, а сама она уже понимала, что за то, о чём он сказал, ей придётся отвечать здесь и сейчас, если она не хочет устроить себе ещё больше проблем.

Немногим раньше, в тот самый час, когда Шион только вошла в родовой дом Альвескардов и ещё поднималась к кабинету Лирхта, в глубине дома уже держалась другая тишина — не кабинетная, не та, что собирается на словах и паузах между ними, а влажная, тёплая, вязкая: купальня жила своим отдельным безмолвием. Камень здесь держал жар, пар поднимался низко и медленно, собираясь под сводом и оседая на гладких плитах редкой испариной. Вода в купели темнела от глубины и скупо падавшего в неё света, а воздух был тяжёл от травяного настоя, нагретого мрамора и той сладковато-дорогой тяжести, которая всегда остаётся после масел.

Долгое время он лежал совершенно неподвижно. Потом, почти незаметно, в лице прошёл сдвиг. Что-то чужое приблизилось к дому, едва тронуло воздух, но этого хватило: он уловил это раньше всякого шага и всякого доклада. Губы дрогнули, нос чуть заметно сморщился от мгновенной брезгливости, как если бы в тёплую воду вдруг подмешали что-то горькое. Выражение ушло так же быстро, как появилось, уступив место другому.

Улыбка появилась не сразу — медленная, узкая, слишком довольная, чтобы быть доброй. Она тронула только рот; всё остальное в лице ещё миг оставалось неподвижным, но скука сошла так быстро, будто растворилась в воде.