Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 113 – Pauline Lents

В следующий миг он уже поднялся — резко, почти одним движением, так что служанка у стены вздрогнула и поспешно подалась к нему, протягивая полотенце раньше, чем он успел выйти из купели. Готье вырвал его без слов, на ходу, и, ступая по мокрому камню, наспех провёл тканью по плечам, по шее, по груди, не заботясь ни о воде, что стекала на пол, ни о том, как дрожат пальцы у прислуги рядом. Полотенце он тут же бросил вниз, даже не взглянув, и служанка уже подала халат. Он накинул его так же быстро, почти зло, запахнул на себе, стянул поясом и только после этого обеими руками собрал влажные волосы назад, с досадой убирая их с лица и стягивая на затылке в небрежный, тонкий хвост и коротко выдохнул, будто именно эта мелкая помеха раздражала его сильнее всего.

Дверь купальни он распахнул сразу. Тёплый, влажный воздух остался за спиной, а дальше начались коридоры — длинные, полутёмные, с редкими полосами света на камне. Готье шёл быстро, не переходя на бег лишь потому, что и без того двигался слишком резко для дома, где всё обычно подчинялось размеренному порядку. Слуги, попадавшиеся навстречу, едва успевали прижиматься к стенам, пропуская его; один из них что-то начал говорить, но Готье даже не повернул головы. Быстрый шаг только сильнее сбивал халат о голени; влажные пряди, выбившиеся из наскоро стянутого хвоста, липли к вискам, с кончиков волос тёмными точками падала вода, но он уже не замечал ни того, ни другого.

У двери кабинета он оказался как раз в тот миг, когда внутри успела осесть короткая, натянутая пауза. Створка распахнулась резко, почти с ударом, и Готье вошёл без стука, без задержки, безо всякого намерения делать вид, будто не имеет права появиться здесь именно сейчас.

Улыбка легла на лицо сразу — не прежняя, узкая и довольная, а почти трогательно светлая, до того фальшивая, что от одной этой перемены уже хотелось что-нибудь в него бросить. Руки он тут же развёл в стороны с тем преувеличенным радушием, которое годилось скорее для дурного спектакля, чем для чужого кабинета в разгар скандала.

— Дорогая Шион, — произнёс он с лаской, от которой хотелось вымыть уши. — Ты всё-таки прибыла. Я так счастлив тебя видеть.

И, не дожидаясь ни слова в ответ, двинулся к ней с явным намерением приложиться к щеке — так, будто между ними не стояли ящики с трупами, ярость и всё остальное, что вообще-то не располагает к нежности.

Шион шарахнулась так резко, что руки сами вскинулись перед лицом и беспорядочно замахали в воздухе, отгоняя его приближение, словно он потянулся к ней не с поцелуем, а с заразой.

— Не трогай меня! — выкрикнула она с такой яростью, что в голосе уже дрожало не приличие, а чистое желание вцепиться ему в лицо.

Лирхт не вмешался. Лишь закрыл ладонью верхнюю половину лица, и пальцы у висков врезались в кожу с тем видом, с каким обычно пережидают приступ особенно утомительной мигрени. Смешок всё же прорвался — короткий, глухой, в руку, слишком явный, чтобы делать вид, будто появление Готье и перекошенное от бешенства лицо Шион не доставили ему ни малейшего удовольствия.

На лице Готье проступило такое досадливо-обиженное выражение, что в иной обстановке оно могло бы сойти даже за трогательное. Он сделал ещё шаг ближе; Шион тут же двинулась назад, будто одно это движение уже нарушало последние границы терпимого.