Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 115 – Pauline Lents

Вернувшись обратно, Лирхт медленно стянул с руки перчатку и бросил её на пол перед Шион.

— Считай это пригласительным на свадьбу, — произвучало спокойно, почти любезно. — Очень тебя жду. Выделю тебе лучшее место, чтобы твои старые дряхлые ножки могли отдохнуть.

Шион перекосило ещё сильнее; смех Готье добил то немногое, что ещё удерживало её лицо от совсем уж откровенной гримасы.

— Вы твари, — выдохнула она, и голос сорвался от отвращения. — Ненормальные твари.

Лицо его сразу стало серьёзным — слишком быстро, почти резко, как будто эта внезапная трезвость была не новой мыслью, а возвращением к тому, что и без того всё время стояло за смехом.

— Единственная причина, по которой я до сих пор не отдал тебя ему, — он кивнул в сторону Готье, — заключается в том, что там, наверху, тобой слишком дорожили.

Взгляд его поднялся выше лишь на миг — секундная слабость, о которой он уже пожалел, показав её этим двоим.

Слёзы вырвались у Шион раньше, чем она успела их задавить. Отступая спиной назад, она смотрела на Лирхта так, будто всё ещё надеялась, что даже после этого он поймёт, куда именно дожал её.

— Ты ещё пожалеешь, что поступил со мной так, — выговорила она срывающимся голосом. — Я никогда не была тебе врагом. Я делала всё, чтобы, как ты выразился, той, что наверху, было хорошо.

На последнем слове выдержка всё же надломилась.

— Убийцы! — крик вырвался уже без остатка, резко, почти с болью. — Это из-за вас она умерла. Желаю вам обоим той же участи.

Дверь она рванула так, что створка ударилась о стену. Через секунду Шион уже исчезла за порогом, и шаги её быстро, почти скоропостижно, ушли прочь по коридору, будто сам дом стал для неё невыносим.

С ненавистью посмотрев туда, где ещё секунду назад стояла Шион, Готье не сразу обернулся к Лирхту; пауза вышла короткой, но нарочитой, как если бы он хотел дать словам настояться в воздухе и только потом пустить их глубже.

— Впрочем, она бы не умерла, — произнёс он с тихой, ядовитой ясностью, уже не нуждавшейся в насмешке. — Если бы кое-кто не лез в чужие отношения.

Лирхта рвануло к нему мгновенно. Удар в челюсть вышел коротким и жёстким; голова Готье дёрнулась в сторону, тело повело следом, и на миг в комнате стало так тихо, будто даже стены решили не вмешиваться.

— Скройся с моих глаз, мерзкий шут, — выговорил Лирхт сквозь зубы. — Пока я ещё даю тебе возможность уйти отсюда своими ногами.

Медленно выпрямившись, Готье хрипло рассмеялся, словно удар лишь окончательно привёл его в нужное расположение духа. Он коротко поклонился, прижав ладонь к груди с издевательской учтивостью, и исчез за дверью так легко, будто оставил за собой не комнату, а сцену.

2

В течение следующих дней Паулин перевезли в родовой дом Альвескардов. Всё произошло без торжественности, без объяснений, без той показной важности, которой обычно прикрывают решения, уже принятые за чужой спиной. Сначала сменились комнаты, затем коридоры, затем сам воздух вокруг неё: вместо грубой, прямой жизни наёмной базы — тёмное дерево, камень, ковры, тяжёлые двери и тишина дома, где роскошь никогда не была попыткой понравиться и потому давила сильнее любой бедности.

Переезд не был похож на возвращение. Скорее на новую форму заключения, только теперь клетка стала дороже, чище и гораздо лучше знала, как скрывать собственные прутья. Слуги двигались бесшумно, вещи появлялись раньше, чем она успевала о них подумать, огонь в каминах не гас, а еда больше не пахла общим котлом и железом. Даже это раздражало: Альвескарды слишком хорошо умели делать насилие удобным.