Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 104 – Pauline Lents

Он не отстранился; усмешка не исчезла, и тихий смех вновь вернулся, уже открытее, будто её реакция только усилила его настроение.

— Переросток… чем тебя вообще выкормили? — прозвучало с оттенком негодования, но без настоящей злости.

Хохот вырвался сразу, без попытки сдержать; голова откинулась назад, плечи дрогнули, и звук стал громче, свободнее, чем прежде, почти чуждым для той сдержанности, к которой он привык.

Пальцы поднялись к его шее медленно, почти рассеянно, кончики коснулись клейма, обвели границы, задерживаясь на линии, будто проверяя её точность. Прикосновение оказалось слишком внимательным, лишённым спешки, словно за ним стоял не жест, а попытка что-то уловить.

Его внимание вернулось к ней без слов, взгляд опустился, фиксируя это движение.

Ладонь соскользнула ниже, затем резко сместилась к затылку; хватка стала плотнее, уверенной, и она потянула его обратно к себе, сокращая расстояние, но движение перехватилось на полпути — он остановил импульс её рук без усилия, будто заранее знал, чем оно закончится, развернул её вместе с собой, смещая пространство, укладывая боком на диван и устраиваясь сзади, удерживая в новом положении, ближе, чем требовалось.

— Вдруг раздавлю, — произнёс он вполголоса, почти у самого уха, без угрозы, но с тем же тяжёлым оттенком контроля.

Смешок сорвался у неё коротко, приглушённо, прямо в его руку, касаясь кожи тёплым выдохом, и почти сразу пальцы сдвинулись, замерли на ткани, будто на мгновение забыв, зачем началось это движение; лежать боком оказалось неудобно, движения сбивались, шнуровка не поддавалась сразу, узел скользил, и только со второй попытки ослаб. Рубашка поддавалась неровно, застревая на плечах, плотная, жёсткая, тянущаяся с сопротивлением, и каждое движение выходило чуть неловким, с задержкой, будто тело ещё не решило, как правильно это делать. Ткань отходила от кожи неохотно, цепляясь за линии, сбиваясь, требуя лишних усилий, пока она, наконец, не стянула её через голову и не бросила вниз, на пол, с коротким, раздражённым движением.

Он не вмешался; внимание задержалось на этом сбитом, неровном движении — внимательное, лишённое спешки, словно в этой неловкости было больше смысла, чем в самом результате. Линия плеч, срывающиеся жесты, открытая кожа после грубой ткани — всё фиксировалось слишком точно, без комментария, но с тем напряжением, которое не требовало слов.

Брюки остались последними, цеплялись за бёдра, сковывали движение, и в тот момент, когда её пальцы снова сбились, он двинулся сам — коротко, без предупреждения. Ткань резко поддалась в его руках, сползла вниз быстрее, чем она успела бы это сделать, и уже через секунду оказалась на полу, рядом с брошенной рубашкой.

Она собиралась обернуться — движение уже зародилось в плечах, в лёгком напряжении спины, но завершиться не успело. Пальцы уже легли на неё раньше, чем она приняла решение, провели медленно, снизу вверх, от щиколоток к бёдрам, выше, к талии, к линии лопаток, заставляя тело невольно отозваться на каждое касание. Она всё же повернула голову; их взгляды встретились сразу, без паузы, и в её глазах не осталось ничего скрытого — ни сомнений, ни защиты, только оголённая, почти резкая насыщенность чувств.

Он поймал это мгновение сразу, без попытки отвернуться или смягчить, и короткий смех сорвался у него, с явным удовольствием от увиденного.