Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 102 – Pauline Lents

— О каком доверии вообще может идти речь, — внимание легло на него, удерживаясь без смягчения, — когда за моей спиной разворачиваются события, выходящие далеко за пределы обычных политических игр?

Лирхт выпрямился не спеша, напряжение не оформилось в движение, но стало ощутимым в линии плеч и в том, как зафиксировалось дыхание.

— О чём речь? — прозвучало почти лениво, но пауза перед словами выдала настороженность, слишком точную, чтобы быть случайной.

Паулин поднялась без резкости, расстояние между ними сократилось почти вплотную; ладонь скользнула к его плечу, пальцы легко стряхнули несуществующую пылинку, движение вышло слишком аккуратным, чтобы быть случайным.

— Как ты думаешь, — голос остался ровным, почти мягким, — твой брат окажется сговорчивее, если задать этот вопрос ему?

Движение сорвалось без предупреждения; пальцы сомкнулись на ней жёстко, рывок сбил равновесие, спина встретила стену с коротким, глухим ударом. Тело приняло навязанную жёсткость, чужая хватка очертила пределы, срезая любое движение ещё до его возникновения.

— Запомни раз и навсегда, — голос не повысился, но в нём исчезла прежняя ровность, — этот придурок для тебя не существует. Тень, не более. При его появлении ты исчезаешь — без жеста, без слова, без попытки приблизиться. Ни контакта, ни интереса. Пустота. Иначе это закончится куда быстрее, чем ты успеешь придумать, как обратить это в свою пользу.

Руки поднялись между ними, медленно, без рывка, ладони раскрылись вперёд в почти насмешливом жесте уступки.

— Полегче, господин, — прозвучало с тихой иронией, дыхание выровнялось, несмотря на давление, — я всё-таки беременна. Ты сегодня особенно небрежен.

Хватка ослабла внезапно, без перехода; давление ушло из пальцев, но осталось в воздухе, плотное, нерассеянное, словно само пространство удерживало её на месте.

— Ты правда считаешь, что я сейчас шучу? — голос остался тихим, но в нём не осталось ни намёка на прежнюю сдержанную отстранённость.

Плечи едва заметно расправились, пальцы скользнули по одежде, будто сбрасывая остатки чужого давления, линия губ тронулась лёгкой, почти ленивой усмешкой.

— Забавные у вас разногласия, — голос звучал мягко, но в нём слышалась отчётливая насмешка, — при столь очевидно общей цели, не находишь?

Движение вернулось резко; ладонь легла на шею, пальцы сомкнулись, фиксируя, подбородок был поднят без усилия, но без возможности сопротивления.

— Возможно, — произнёс он почти вплотную, голос опустился ниже, задевая слух, — если ты научишься исчезать там, где тебе не место, и оставишь свои догадки при себе, то после родов у тебя ещё останется шанс не повторить судьбу Вивьен.

Взгляд ушёл в сторону, к стене, словно смысл слов требовал дополнительного времени для осмысления; лицо приобрело задумчивую отстранённость, не совпадающую с положением тела и хваткой на шее.

— Вивьен… — имя сорвалось тише, почти рассеянно, будто мысль зацепилась за него и не сразу отпустила. — Печальная судьба. Если всё так легко повторяется… — голос стал мягче, осторожнее, — кому тогда достанется моя кровь? Тебе?

Пауза оборвалась резче, чем требовалось.

— Меня не интересует падаль, — произнёс он ровно, без единого колебания, — так что твои кости достанутся собакам.

Голова Паулин дёрнулась в отрицании прежде, чем мысль оформилась; его пальцы сжались сильнее на мгновение, затем хватка исчезла, оставляя после себя только остаточное напряжение в теле. Подбородок опустился, дыхание вернулось с едва заметным срывом, лицо смягчилось, в нём проступила почти детская, уязвимая обида, не совпадающая с прежней насмешкой.