Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 99 – Pauline Lents

— Если в этих сказках есть хотя бы крупица правды, — произнёс он ровно, — шею тебе я сверну раньше, чем ты успеешь это осознать и обратить в очередную мелкую месть.

Короткий, полный ненависти взгляд Готье скользнул по лицу Лирхта и тут же погас, уступив место тому презрительному равнодушию, которое у него всегда выглядело хуже открытой ярости. Инструменты он чуть удобнее переложил из руки в руку, словно разговор уже был для него исчерпан, словно вся эта сцена стоила не больше пятна крови на перчатке.

— До встречи, брат, — бросил Готье с той лёгкой, почти усталой усмешкой, за которой слишком явственно скрипела злоба.

Слова прозвучали почти легко. Готье развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь, унося с собой тихий звон металла и тот вязкий осадок, который оставляют после себя не угрозы, а обещания.

Наёмники переглянулись. Лирхт поймал этот короткий обмен взглядами сразу, ещё до того, как кто-либо успел опустить глаза, и медленно, без единого слова, кивнул в сторону Вивьен. Жест вышел почти небрежным, оттого ещё более страшным. Разделанное тело на столе сказало за него всё, что следовало понять: ещё один взгляд, ещё одна лишняя мысль о том, что происходит рядом с ними, — и их собственная судьба окажется столь же молчаливой, столь же бесформенной, столь же удобной для чужой работы. Подвал замер окончательно, уже не в ожидании новой трещины, а в том тяжёлом, унизительном понимании, которое не предназначалось для их ушей и именно потому врезалось глубже любого приказа.

3

Снаружи воздух оказался суше, чем должен был быть после воды. Он лёг на мокрую кожу тонкой, прохладной плёнкой, пока Паулин молча натягивала на себя грубую наёмничью одежду, чужую по крою, по весу, по запаху застарелого пота, кожи и дорожной пыли. Мокрая ткань липла к плечам, к груди, к пояснице; пальцы двигались медленно, без суеты, будто тело только теперь начинало вспоминать собственную форму после того, как на несколько минут перестало принадлежать самой себе. Шнуровка легла на место туго, почти с раздражением. Вода с рукавов, с грубых штанин и кромки одежды ещё стекала вниз редкими каплями, впитываясь в пыль и тёмную землю у бочки.

Мокрые волосы она собрала обеими руками, отвела вперёд и сжала с силой. Тяжёлая струя сорвалась вниз, ударила в землю и тут же распалась на тёмные, быстро исчезающие пятна. Несколько капель скользнули по запястьям, по пальцам, повисли на ногтях холодными прозрачными зёрнами. Лишь после этого Паулин вскинула взгляд к небу.

Ночь стояла чистая, безоблачная, слишком ясная для того, что клокотало под кожей ещё совсем недавно. Ни единого разрыва в чёрной глубине, ни единого знака, который мог бы объяснить тот голод, ту тягу, тот слепой, почти звериный вектор, что вёл её вперёд, не спрашивая согласия. Звёзды казались равнодушными. Двор — пустым. Камень под ногами уже остыл. Лишь внутри всё ещё сохранялось странное, вязкое послевкусие совершённого, хотя разум не мог ухватить его целиком. Что-то толкнуло её тогда вперёд с такой ясностью, будто решение было принято не ею, а чем-то более древним, более прямым, не умеющим сомневаться.

Паулин медленно выпрямилась. Плечи расправились сами собой, но взгляд оставался неподвижным, устремлённым в высоту с тем холодным, почти недоверчивым вниманием, с каким смотрят на безмолвие после крика. Она не знала, что произошло внизу после её ухода. Не знала, во что уже превратилось чужое тело, не знала, какие слова были сказаны над остатками этой ночи. Знала лишь одно: инстинкт, что вёл её вперёд, не исчез. Он лишь затаился, отступил под рёбра, свернулся там плотным тёмным узлом, как нечто насытившееся лишь на время.