Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 103 – Pauline Lents

— Собаки? — голос стал тише, в нём мелькнуло искреннее недоумение. — Думаешь, я настолько невкусная?

Он чуть наклонил голову, словно рассматривая её с новой точки, губы тронула едва заметная, холодная усмешка.

— Думаю, — произнёс он без спешки, — твоя плоть меняет форму при каждом давлении, как и твоё настроение.

Выражение лица дрогнуло, обида стала заметнее, почти нарочитой, словно подчеркнутой специально. Она отвела взгляд на долю секунды, затем обошла его, не задевая, но проходя слишком близко, чтобы это можно было счесть случайностью, и остановилась за его спиной.

Шаг уже был готов сорваться в сторону выхода, линия тела задала направление, но движение оборвалось на середине, будто что-то внутри не позволило довести его до конца. Пауза легла тяжело, почти ощутимо, затем решение сменилось без объяснения.

Спина коснулась его спины без предупреждения, контакт оказался слишком точным, чтобы быть случайным. Отклик прошёл через обоих сразу — не отталкиванием и не напряжением, а коротким, чуждым узнаваниям импульсом, будто это уже происходило раньше, в иной последовательности, в другом времени, и оба на долю мгновения узнали это ощущение, не в силах ни назвать его, ни удержать.

Он развернулся резко, без лишнего движения. Руки легли под неё уверенно, подхватили без усилия, не давая времени на сопротивление или вопрос. Диван принял вес мгновенно, мягко, но с той же неотвратимостью, с какой он её уложил.

Оставаясь сверху, не прикасаясь полностью, Лирхт удерживал вес на кулаках, напряжение собиралось в руках и жёстко вычерчивало линию плеч. Взгляд скользнул по её лицу медленно, задерживаясь дольше, чем требовалось, словно он пытался разглядеть не то, что перед ним, а то, что ускользало, не оформлялось, но уже начало тревожить.

Ладони поднялись медленно, без резкости, легли на его лицо, пальцы задержались у линии скул, словно пытаясь нащупать не кожу — отклик под ней. Прикосновение не дрогнуло, не отступило, взгляд остался на нём, внимательный, сосредоточенный, почти напряжённый, будто ответ уже был где-то рядом, но пока не обретал форму.

Она приподнялась на локтях, сокращая расстояние, не разрывая контакта, удерживая его лицо в руках, продолжая всматриваться, упрямо, без слов, словно проверяя, совпадёт ли это ощущение с тем, что ещё мгновение назад невозможно было назвать.

Лирхт подался вперёд без предупреждения, расстояние исчезло в одно движение, губы нашли её, не спрашивая, не оставляя пространства для сомнений. Контакт вышел резким, почти грубым, как продолжение того напряжения, что уже накопилось между ними.

Вес сорвался следом; опора ушла, и оба рухнули на диван, сплетаясь в этом движении без изящества. Тело прижало её сильнее, чем требовалось, и короткий, приглушённый звук сорвался с её губ — не словами, а недовольным, сдержанным протестом, в котором ясно читалось одно: он слишком тяжёл.

Смех сорвался у самого её плеча — короткий, тихий, почти глухой, словно образовался помимо воли, не нуждаясь в оправдании.

— Прости, — прозвучало вполголоса, всё ещё с тенью усмешки.

Вес чуть сместился, давление ослабло, он приподнялся над ней, оставляя между ними тонкий зазор. Дыхание вырвалось у неё демонстративно, длиннее, чем требовалось, словно подчёркивая недовольство.