Книга Ловелас. Том 7, страница 66 – Илья Взоров

— Карате.

— Это что?

— Японское. Как бокс, только бьют ещё и ногами.

Валя подумала, присела возле моих коленей, потрогала вставший член.

— Какой большой… Первый раз такой вижу.

Я погладил ее по щеке, взял за руку.

— Иди ко мне. Обещаю, не пожалеешь!

* * *

После бурного секса, где Валя оказалась сверху и кончила почти мгновенно, мы просто сидели возле бортика бассейна, смотрели на робота под именем Лаврентий Павлович, который, доведя до изнеможения Люду, пристроился уже к Нюре. И болтали. Тихонько, почти шепотом.

— Кит. А та картина….

— Мадонна?

— Да. Она откуда у него?

Я погладил девушку по бедру, подмигнул все еще красной Тамаре. Она сидела на противоположном бортике, болтала ногами в воде.

— Из Германии, — сказал я. — Из Дрездена. Немцы её сами спрятали в шахте, когда их стали бомбить. Там сыро было, могла погибнуть. Наши нашли и вывезли.

— Ну да, — сказала Валя. — Это он рассказал. Я не про то.

— А про что?

— Я про то, что такие вещи в музее должны висеть. — Она смотрела на воду. — Я в Эрмитаже была, нас возили после игры в Ленинграде. Там залы, стены, служители сидят на стульях. И люди ходят. Много людей, целый день. Из Пскова, из Калинина приезжали, я слышала.

— И?

— А она у него дома, — сказала Валя. — Как так?

Я помолчал.

Ответить честно я не мог. Честный ответ был: потому что может, и всё.

— Формально объяснение есть, — сказал я. — Её же не просто нашли, её достали из сырой шахты. Такие вещи потом годами реставрируют. Холст растягивают заново, укрепляют красочный слой, снимают старый лак. Это долго, годы. И пока с ней работают, показывать нельзя — в зале свет, люди, перепады температуры. Небось официально она сейчас числится в запаснике, на реставрации, и никаких залов ей пока не положено.

Валя посмотрела на меня зелёными глазами.

— То есть он её просто взял.

— Мог и взял.

— Ага, — покивала Валя, глядя, как Берия шлепает по попке Нюру. — Вот так и надо жить. Бери, что хочешь

— Нет, не получится.

— Почему?

— Плохо кончается.

Дальше все было по стандартному банному ритуалу.

Парная — обычная русская, с полками в два яруса, с шайками, с квасом на камни. Берия хлестал себя веником и требовал, чтобы хлестали его. Девушки визжали от шлепков и жара, потом с криками лезли под холодный душ и нырком в бассейн. Никаких специальных бочек с холодной водой, купелей не было в помине, но они и не требовались.

Потом ели. За тем самым столом у стены, в халатах и полотенцах, красные, распаренные, без всякого церемониала. Мясо, зелень, чача, вино, смех. Люда сидела рядом с Берией и уже не стеснялась. Ела прямо руками, как и он. Нюра рассказывала, как в прошлом году в Тбилиси их кормили устроители турнира так, что на игру еле вышли, и Берия хохотал, разбавлял стол анекдотами. Тамадой он оказался отличным, тосты сыпались один за другим. Причем про каждого он мог сходу сказать что-то особенное, а не просто стандартную здравницу.

Было хорошо, по-настоящему хорошо.

Часов около девяти сверху спустился охранник. Пожилой, седой, в черном костюме. Словно гробовщик. Он подошёл к Берии сзади и что-то сказал на ухо, коротко, слов на десять.

И все, Лаврентий Павлович, радушный кавказец, исчез.

То есть физически он остался на месте, в халате, с виноградиной в пальцах. Но человек, который полминуты назад хохотал над званным тбилисским обедом, куда-то делся. Он поставил бокал, отложил виноград и хлопнул в ладоши — два раза, резко.