Книга Мой хвостатый избранный, или Курс на Бездну, страница 74 – Айштария Райс

Я медленно выдохнула.

Даже не из отвращения — из напряжения, которое накапливалось в теле, пока я сдерживала привычный человеческий импульс немедленно прекратить бой. Но это не был мой мир. Не мои законы. Не мои звери. И если я собиралась выжить здесь не только физически, но и политически, мне следовало сперва научиться различать, где проходит граница между недопустимым и просто чужим.

— Ты ненавидишь это, — тихо сказал Ариан.

Не спросил. Утвердил. Я перевела взгляд на него.

На фоне ревущих трибун его лицо казалось почти спокойным, но я уже знала: такое спокойствие у него бывает, когда внутри всё сжато в тугой узел.

— Не всё, — честно ответила я. — Меня отталкивает форма. Но не сама правда. Люди на суше тоже любят кровь. Просто обожают притворяться, что это не так. У нас это называют доблестью, честью, обороной, иногда даже волей богов. У вас — зрелищем. Разница не такая уж большая.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

Потом медленно кивнул.

— И всё же тебе тяжело.

— А тебе?

На этот раз он ответил не сразу.

Внизу уже вытаскивали убитого зверя и смыкали удерживающие линии, готовя чашу к следующему выпуску. По краям арены стражи проверяли крепления, а на верхних террасах придворные оживлённо обсуждали ставки, победителя и качество схватки.

— Я вырос среди этого, — сказал Ариан наконец. — Я понимаю, зачем это нужно им. Но понимать и любить — не одно и то же.

В его голосе прозвучала знакомая мне с первых дней нота: не бунт. Не прямое отвержение. А усталое знание человека, который слишком давно живёт между “так принято” и “я не такой”.

Я хотела ответить, но в этот момент на арену вывели следующую пару.

И вот здесь стало хуже.

Не потому, что чудовища были крупнее — хотя они действительно были крупнее. Один из них, длинный, с костяным гребнем и четырьмя перепончатыми конечностями, даже издали напоминал мифического водного дракона, которого у нас изображали в разделе вымерших подводных тварей. Другой — массивный, широкий, с короткой шеей и бронёй по спине, больше походил на древнего донного охотника. Их удерживали на отдельных линиях, натянутых до предела. Существа рвались, дёргали привязи, били хвостами, и каждая их попытка освободиться встречалась у публики не страхом, а возбуждённым восхищением.

Меня разместили в королевской ложе.

Не рядом с ней — это было бы уже слишком даже для их странного сегодняшнего гостеприимства, — но внутри её круга, в той части, откуда происходящее на арене открывалось лучше всего и где каждый мой взгляд, каждая заминка, каждая лишняя эмоция неизбежно оказывались на виду у тех, кто привык замечать всё.

Сама ложа была устроена в двух средах сразу. Центральная сухая терраса, куда вывели меня, соединялась с водными секторами, поднимавшимися полукольцами по сторонам и уходившими чуть выше. Между ними дрожали прозрачные энергоконтуры — настолько чистые, что граница воздуха и воды казалась не преградой, а линией, проведённой светом. Удобно. Красиво. И очень по-дворцовому: даже уступка гостье здесь выглядела не слабостью, а демонстрацией контроля над самой средой.

Королева наблюдала за ареной из ближайшего водного сектора.

В хвостатой форме она казалась ещё более величественной, чем на сухой террасе. Её хвост — королевского цвета, насыщенно-бирюзовый, с золотистыми переливами чешуи — медленно изгибался в воде, ловя свет кристаллов и отражая его так, будто под гладью двигался не живой мускул, а сама драгоценная глубина. Такой же окрас был у её дочерей. Родовой знак. Не просто красота — принадлежность к линии власти, заметная с первого взгляда.