Книга Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!, страница 98 – Инесса Голд

— Повреждение слишком высокое. И дыхательные пути задеты. Он умер.

Нет.

Слово не прозвучало, но оно ударило внутри так сильно, что на секунду пропали звуки коридора. Не стало выстрелов, ветра, плача служанки. Только моя рука на мертвой шее и маленькая деревянная фигурка в другой ладони.

Я медленно разжала пальцы.

Кровь больше не била толчками. Она просто текла, лениво, ненужно, из тела, где уже не было давления. Емельян сидел у стены, слегка склонив голову набок, будто прислушивался к чему-то в полу. На губах застыла та самая кривая улыбка, с которой он сказал, что постарается не умирать без приказа.

Не выполнил.

Глупая мысль. Детская. Злая.

Я раскрыла левую ладонь.

Там лежала лисица.

Грубо вырезанная, неровная, с острым носом и смешным хвостом, который мастер явно переделывал несколько раз. На боку дерева осталась темная полоска его крови. Я вспомнила, как раньше машинально нащупывала похожую фигурку в кармане, думая о людях за фасадом Канцелярии. Оказалось, это была не похожая. Это была она. Он носил ее с собой, ждал случая отдать, а отдал так, как в этом доме вообще все отдавалось - на границе жизни и смерти.

Что-то во мне треснуло.

Не красиво. Не литературно. Не так, как описывают дамские страдания в романах, где героиня бледнеет и оседает в сильные мужские руки. Я согнулась над мертвым телом и издала звук, которого сама не узнала.

Низкий, рваный, почти звериный.

Платон отшатнулся. Анисья перекрестилась. Ребенок в корзине заплакал снова, тонко и обиженно, словно мир вокруг был слишком громким для его первого часа жизни.

Я стояла на коленях в луже крови и выла.

За Емельяна, который должен был лежать, но встал у двери, потому что за ней были женщина после операции и ребенок.

За Аврору, которой пришлось услышать, как взрослые мужчины обсуждают смерть ее сына как медицинский вариант.

За мальчика, начавшего жизнь под выстрелы.

За всех женщин, которых в моем прошлом и в этом мире спасали слишком поздно, слишком грубо, слишком равнодушно.

И за себя тоже. За ту Веронику, которая когда-то взяла на себя чужую вину, похоронила карьеру, погибла в машине и думала, что больше никогда не позволит боли добраться до живого места. Оказалось, броня не исчезает. Она просто копит трещины, пока одна маленькая деревянная лисица не расколет ее до основания.

— Зоя, - осторожно произнес Платон.

Я отмахнулась от него окровавленной рукой.

— Не трогайте.

Он не тронул.

В коридоре снова загрохотали шаги. Дверь, простреленная в нескольких местах, распахнулась уже шире. В проеме появился Мстислав.

Он был без плаща, в белой рубашке и темном жилете, с револьвером в руке. На щеке у него темнела ссадина, волосы намокли, на рукаве была чужая кровь. За его спиной мелькали жандармы, но он поднял руку, и никто не вошел следом.

Сначала он увидел Аврору на кровати. Потом корзину с плачущим ребенком. Потом Емельяна у стены.

И меня перед ним.

Я знала, как выгляжу: фартук в крови, лицо мокрое от слез, ладони красные до запястий, в пальцах зажата дурацкая деревянная игрушка. Я должна была подняться. Должна была доложить состояние пациентки. Должна была спросить о периметре, о раненых, о безопасности крыла. Должна была быть той самой Зоей Покудовой, которая разговаривает с мужчинами сухими диагнозами и не позволяет себе ничего лишнего.