Книга Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!, страница 91 – Инесса Голд

— Что вы делаете? - выдохнула служанка.

— Показываю ему дорогу.

Я растерла грудь и спину теплым полотном. Никакого результата. Сердцебиение оставалось редким. Я наклонилась, осторожно обхватила рот и нос ребенка через чистую тонкую ткань и дала маленький вдох. Совсем небольшой. Новорожденному не нужны легкие взрослого мужчины, ему нужна точность. Пауза. Еще вдох. Слабое движение грудной клетки. Еще.

За спиной Платон работал молча. Я слышала его дыхание, короткие команды Анисье, звон зажима. Хороший врач. Упрямый, но хороший.

Мальчик дернулся.

— Давай, - сказала я тихо. - Ты уже столько пережил, что имеешь право возмутиться.

Еще растирание. Еще вдох. Слабый, едва слышный хрип. Потом пауза, от которой у меня ледяным обручем сжало виски.

И наконец - тонкий, царапающий, злой крик.

Он был не громче писка мокрого котенка, но для меня прозвучал лучше любого хора.

Анисья разрыдалась. Служанка с лампой тоже. Я не стала их останавливать. Слезы не стерильны, но иногда они удерживают людей от обморока.

— Живой? - спросил Мстислав от изголовья. Голос у него был странный, сорванный.

— Живой, - ответила я. - Мальчик.

Аврора под эфиром не слышала. Или слышала где-то глубоко, куда слова доходят не смыслом, а теплом.

Я передала ребенка Анисье.

— В теплое. К груди пока не прикладывать. Следить за дыханием. Если синеет - зовешь меня без крика, ясно?

— Ясно, матушка.

Матушкой меня еще не называли. Я решила не тратить силы на исправление.

Вернулась к операционному полю. Платон поднял на меня взгляд. На его лбу блестел пот, но руки держали матку с профессиональной бережностью.

— Плацента вышла не вся, - сказал он.

— Показывайте.

Он показал. Один участок действительно держался слишком плотно, кровил по краю. Я быстро отделила остатки, проверила полость матки рукой. Сгустки, обрывки оболочек - все удалить, иначе потом лихорадка, кровотечение и смерть, уже без красивой драматической сцены.

— Нить.

Платон подал кетгут, приготовленный из его собственного запаса. Я начала накладывать швы на матку. Не так, как учили его. Не через всю толщу грубо, оставляя ткани расходиться. Двухрядно, с инверсией краев, чтобы серозные поверхности легли друг к другу и закрыли рану надежнее.

Он смотрел на мои руки так, будто забывал моргать.

— Откуда вы знаете этот шов?

— Из практики.

— Его нет в наших руководствах.

— Значит, когда-нибудь появится.

Снаружи грохнуло. На этот раз не со стороны реки, а ближе к парадным воротам. Стекла дрогнули в рамах. С потолка посыпалась тонкая известковая пыль. Ребенок в руках Анисьи тонко закричал снова.

Мстислав резко поднял голову.

— Ворота, - произнес он.

— Сидеть, - сказала я, не отрываясь от шва.

Он посмотрел на меня.

— Зоя.

— Ваша сестра вскрыта. Если вы сейчас уйдете и сюда ворвутся ваши люди с грязными сапогами, я прокляну вас раньше, чем это сделает любая церковь. Еще семь минут.

Платон тихо сказал:

— Она права.

Мстислав остался. Но лицо его стало таким, каким, наверное, видели его подследственные в последнюю минуту перед признанием.

Я закончила первый ряд. Второй пошел быстрее. Кровотечение уменьшалось. Матка начала сокращаться уже не судорожно, а полезно - сжимая собственные сосуды. Хорошая девочка, подумала я про орган, и тут же мысленно отругала себя за нелепость. Врачей иногда спасает странная нежность к тканям, которые слушаются.