Книга Ртутные сердца, страница 38 – Денис Лукьянов

Но умение договариваться сильнее любых чар.

Вторую типографию из скромного списка старого Исфахняна я нахожу быстрее предыдущей: она не прячется в переулках, она окружена шумом – уже издалека слышу ругань и, кажется, даже пыхтение прессов, шуршание бумаги. Выдыхаю – видимо, повезло. Видимо, избавлюсь от страниц, выполню свою часть уговора…

Дверь нараспашку. Вхожу – и чуть не валюсь с ног, мимо пролетает мальчишка с листами в руках, останавливается, хочет извиниться, но тут же, услышав из глубины типографии крик, бежит дальше. Я прихожу в себя. Внутри все шипит, шуршит, стрекочет, звуки на порядок громче обычного – не усилены ли волшебными трубами из сказок? И этот вихрь движения, суеты, эта Венеция в миниатюре, одержимая книжным знанием – вон юноши носятся с листами, вон старичок подбирает нужные литеры, – затягивает, не дает стоять на месте и бездействовать, и вот уже открываешь рот, и вот жмешь руку, и вот заключаешь сделку, и вот страдаешь от головной боли, жалея о содеянном.

Я еще ничего не сделал, но голова уже болит. Оглядываюсь, надеясь, что станет полегче.

— Синьор, да надерите вы этому оборванцу уши! – слышу вдруг. Рядом останавливается запыхавшийся, с красным лицом, крепкого сложения усатый господин: брови косматые, ноздри раздуваются, как у быка. Он стоит полусогнувшись, пытаясь отдышаться, и сбивчиво говорит мне: – Простите, синьор, вот простите! Как видите, жизнь тут у нас кипит – да только эти пакостники, детки, за которых поручились их родители…

Он наконец выпрямляется, кричит куда-то в сторону, вслед давно исчезнувшему мальчишке:

— Найду – убью! – Успокоившись, поворачивается ко мне. Натужно улыбается. Краснота не спала. – В общем, добро пожаловать. Вы по делу? С рынка?

Он указывает пальцем на корзину с листами странника Валентина. Я пытаюсь улыбнуться – наверное, получается не очень; слишком болит голова.

— Отчасти вы правы. По делу, но не с рынка. – Я подхожу ближе, понижаю голос: – Можем с вами переговорить один на один?

— Да чего стесняться! – кричит синьор, зачем-то хлопая меня по плечу. Тут же извиняется: – А, простите, простите, привычка. Но стесняться тут ничего не надо! Здесь правит задор, азарт типографии! Но если хотите – пойдемте за мной. Уж где-где, а в дверях я точно говорить не люблю.

Пока хозяин – что за привычка у типографщиков не представляться с порога? – ведет меня мимо печатных станков, прикрикивая то на одного – не видишь, что криво листы лежат, кто такую работу примет?! – то на другого – нечего ночью было развлекаться, еле руками шевелишь, кто так вообще может работать?! – я пытаюсь понять, кого же напоминает мне этот раскрасневшийся синьор, одетый в заляпанную чернилами белую рубаху навыпуск, совершенно не по моде, да и постриженный – с его усами и бакенбардами – тоже. Нет, ни разу не встречал его. Но когда хозяин наконец приводит меня в кабинет на втором этаже, предлагает сесть – прогоняет старика, дожидавшегося его, – я вспоминаю слова старого Исфахняна – его мудрые мысли всегда вовремя! – после одно из уроков, когда можно было перестать говорить о природе движения и принципах горения. Зато порассуждать о жизни повседневной. Хозяин садится на стул так, что, кажется, он вот-вот треснет под ним. Двигается типографщик как-то грубо, не по-венециански, да и говорит причудливо – со странным акцентом, извращая произношение слов, постоянно ускоряясь, глотая окончания.