Книга Ртутные сердца, страница 40 – Денис Лукьянов

Я знаю, что гудит у меня внутри, – чувство слишком знакомо. Сомнение. Отчего-то не хочется оставлять рукопись странника Валентина здесь, на откуп краснолицего хозяина, пусть он и клянется сделать все в срок… что говорит во мне? Водка, недоверие к этому синьору, доверия и не стоящему, или вера в сокрытое, опасное знание, запертое в буквах и иллюстрациях? А может, и вовсе мудрость матушки: она вечно повторяла и отцу, уставшему настолько, что не мог отличить одну цифру от другой, и мне, когда метался из угла в угол, не зная, как быть, единственную фразу, заменявшую ей молитву в быту, при свете дня: «Десять раз подумай, один – сделай. А поступишь наоборот – угодишь в ловушку, одну из многих, расставленных для дураков и героев сказок, – в нее до́лжно попадать полным дуракам, да только попадают туда все несчастные и заплутавшие, тогда-то черти и хватают их за пятки».

И я решаю подумать десять раз. Старясь не смотреть в удивленные глаза хозяина, убираю листы обратно в корзину. Говорю спокойно, будто мои действия – в порядке вещей.

— Мне нужно время подумать.

— Ты что же, – он встает, опирается на стол локтями, чуть наклоняется вперед, – выпил со мной и не доверяешь мне?!

Он повышает голос. Брызжет слюной. Краснеет.

— Нет-нет, что вы, просто вспоминаю заветы моей матушки, – улыбаюсь я. – В этом же нельзя меня упрекать? Как вас – в вашей скверне? Но не переживайте. Все равно я вернусь к вам. Никого лучше найти ведь не смогу.

— Ладно, – успокаивается он и садится обратно. Наливает себе еще. – Возвращайся. Жду до вечера. Не придешь – уж пеняй на себя. Предложи мне хоть все деньги мира… Сам дорогу обратно найдешь?

Я киваю.

— Тогда увидимся. – Он выпивает залпом. – И да, прикрикни там на кого-нибудь, да погромче! Чтобы не расслаблялись. И если этот старикашка ошивается где-то у двери, кликни обратно – мы не доиграли.

Я не делаю ни того ни другого. Выхожу на улицу. Здесь значительно легче; почему типографии кажутся самыми колдовскими местами города, почему там искажены звуки и время, там иначе бьются людские сердца, да и вообще – что, если под людскими масками читают мне свои стихи и угощают водкой сущности иного порядка, сущности, сказки о которых так любит жена старого Исфахняна, сущности, запертые в буквы рукописи странника Валентина?

Мысли о колдовстве заставляют вспомнить Софи. До чего же плохо без ее любви! Я чахну, как одинокая олива в засуху. Ох, Софи, если бы ты могла почувствовать прямо сейчас, под чарами дель Иалда, как мне не хватает тебя!.. Какая опустошающая любовь: то ли болезнь, то ли лекарство, то ли яд и противоядие в одном флаконе; и если же это яд – так дайте, дайте мне его, я откажусь от путешествий, от науки, от красивой жизни; просто позвольте выпить яду, чтобы в сочельник, когда моя милая Софи сядет гадать у зеркальца, явиться к ней, бесплотным призраком восстать за спиной и забрать с собой. Она, знаю, добровольно возьмет меня за руку. Начнись карнавал как встарь – так последние годы жизни сетовал отец, – зимой, я бы так и поступил. В дни чудес, говорят, возможно всякое.

Что же делать? Стоит ли ждать помощи от Валентина, сбежавшего рано утром – сбежавшего, хочу верить, ради колдовского эликсира. Когда наука бессильна, а любовь беспомощна, приходится уверовать во всякое.