Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 127 – Антон Панарин, Влад Фомин

Он кивнул на реку, где туман постепенно рассеивался, обнажая противоположный берег с рощей низкорослых деревьев.

— Последний снимок «живого» мира. Сделан за сорок лет до полного обезвоживания южных регионов. Тогда ещё были реки, трава, такой вот утренний туман. Через двадцать лет от этого места осталась лишь сухая канава в песке.

Я молчал, потому что слова застревали где-то на полпути между мозгом и языком. Вместо этого я смотрел на реку, на траву, на облака — и пытался представить, каково это: жить в мире, где вода течёт сама по себе, бесплатно и бесконечно, и никто не дерётся за глоток из фляги. В прошлой жизни, на Земле, я принимал это за данность. Открыл кран, набрал стакан, выпил, забыл. Здесь стакан чистой воды стоит дороже золота, а что такое открыть кран никто не знает уже невесть сколько веков.

— Ты мне чуть голову не оторвал, — заметил я наконец, решив начать разговор с констатации факта, поскольку дипломатия в данных обстоятельствах выглядела бы неуместно.

Страж пожал плечами. Жест получился усталым и равнодушным, но в глубине его тёмных глаз мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее сожаление.

— За последние пятьсот лет в хранилище трижды пытались проникнуть. Первый раз отряд имперских магов — два десятка человек, хорошо вооружённых и уверенных в себе. Я убил их за минуту. Второй раз это были разведчики Совета, четверо. Их я убил за десять секунд. Третий раз какой-то одиночка, бродяга с киркой и факелом, который заблудился в подземельях и набрёл на дверь случайно. Его я просто вытолкнул наружу, он не представлял угрозы.

Страж помолчал и посмотрел на свои руки, лежащие на коленях.

— А потом пришёл ты. Маг Воды с кристаллом и печатью, которая пахнет запечатанными сущностями, и не просто какими-нибудь мелкими бесами, а Левиафаном.

— Левиафан был не самым приятным знакомством в моей жизни, — признал я. — Впрочем, ты тоже не подарок.

Полуулыбка на лице Стража стала чуть заметнее.

— Я охранял хранилище, потому что верил: люди снова придут и снова украдут воду. Тысячу лет я наблюдал, как машина работает, и слушал гул труб, и ждал, что кто-нибудь явится и снова нажмёт кнопку «реверс». Совет Двенадцати именно это и сделал, когда перенастроил систему. Это были двенадцать учёных из моей же лаборатории — и они проголосовали за то, чтобы изменить направление потока и превратить машину, которая поила мир, в машину, которая мир убивает.

Голос его стал глуше, и морщины на лице прорезались резче.

— Мы строили систему восемьдесят лет. Три поколения инженеров. Я был в последней группе; дежурные операторы, те, кто следил за работой и корректировал параметры. Когда Совет принял решение о реверсе, я отказался выполнять приказ. Меня отстранили. Коллеги ушли, кто-то на восток, кто-то на юг. А я остался при машине, потому что не мог её бросить, ведь это было наше детище, плод колоссального труда многих мудрых… а ещё потому что надеялся, что Совет одумается.

Он криво усмехнулся.

— Совет не одумался. Совет обнаружил, что сфокусированный поток энергии из резервуара можно направить на живое тело и обновить его целиком: каждую клетку, каждый орган. Они назвали это «процедурой обновления» и стали проводить её регулярно, раз в несколько десятилетий, чтобы поддерживать свои собственные тела в рабочем состоянии. Вода целого континента, превращённая в персональный медицинский аппарат для двенадцати стариков.