Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 125 – Антон Панарин, Влад Фомин

Но пальцы правой руки, непослушные и ватные от недостатка кислорода, уже сомкнулись вокруг светящегося сгустка. Он был холодным и скользким, он вырывался и бился, и голос Стража визжал в моей голове, утратив последние остатки невозмутимости:

«Нет! Ты не имеешь права! Я хранил! Я берёг! Тысячи лет!»

Я сжал кулак.

Мир взорвался белым, потом чёрным, потом снова белым, и знакомая мучительная боль прокатилась от макушки до пяток — та, что приходила при каждом запечатывании, только на этот раз к ней примешалось кое-что новое: чувство глубокого застарелого одиночества, которое не принадлежало мне, а пришло извне и лишь на секунду стало моим.

Потом вода вокруг потеряла плотность, утратила волю и хлынула вниз, подчиняясь закону гравитации. Я рухнул на каменный пол зала, обдав брызгами ближайшие трубы, и несколько секунд лежал лицом вниз, кашляя, отплёвываясь и пытаясь вспомнить, как дышать воздухом, а не водой.

Страж стоял в пяти шагах от меня, всё ещё сохраняя человеческий силуэт, но неподвижный. Кристаллическое тело перестало переливаться, голубоватый свет внутри погас, и фигура застыла, оплывая по краям.

Левая рука моя горела, но отнюдь не фигурально — жар от печати прожигал рукав куртки. Я с трудом поднял предплечье к глазам и увидел то, чего боялся, но ожидал. Пятый чёрный луч проступил на коже рядом с четырьмя предыдущими, чёткий и свежий. Солнце с девятью лучами, пять из которых теперь были закрашены. До конца осталось всего четыре.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний коллекционер запечатанных сущностей. Пять из девяти, больше половины. Впрочем, арифметику можно отложить на потом, потому что «потом» наступило раньше, чем я рассчитывал. Перед глазами поплыло, каменный пол качнулся, голоса Сульфура и Гелиоса, звавшие меня, утонули в нарастающем гуле, и я провалился в темноту, глубокую и вязкую, которая не была ни сном, ни обмороком, но чем-то средним.

Темнота отступила не сразу, а постепенно и нехотя, цепляясь за сознание, не желая уходить. Сознание возвращалось рывками: сначала ощущение собственного тела, потом звуки, затем запах, и вот на этом месте я окончательно понял, что сошёл с ума, потому что пахло… мокрой травой.

Не раскалённым воздухом Пустоши и не песком, а именно травой, свежей и влажной, пропитанной утренней росой; и запах этот был настолько забытым, настолько невозможным, что первые несколько секунд я лежал неподвижно, боясь открыть глаза и обнаружить, что обоняние меня обманывает.

Когда же я всё-таки разлепил веки, надо мной висело небо — не серое и не выжженное, а нормальное голубое небо с редкими облаками, подсвеченными снизу розоватым утренним светом. Я лежал на спине, и подо мной действительно была трава. Густая, зелёная, мягкая трава, которая щекотала шею и кончики ушей, а подошвы моих ботинок впервые за полгода жизни в этом мире упирались не в песок и не в камень, а во влажную податливую землю.

Я сел и огляделся; дыхание тут же перехватило, хотя дышать здесь было легче, чем где бы то ни было за всё моё пребывание на этой планете.

Равнина тянулась во все стороны, зелёная, ровная, только на горизонте поднимались пологие холмы. Справа от меня протекала река, широкая и неторопливая, с тёмной прозрачной водой, над которой стелился утренний туман. Деревья росли по берегам, невысокие, раскидистые, с густыми кронами, и листва на них была такой яркой, что глаза заслезились с непривычки, потому что полгода в Пустоши приучают к оттенкам серого и жёлтого, и мозг разучивается обрабатывать зелёный цвет в подобных масштабах.