Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 126 – Антон Панарин, Влад Фомин

Туман полз над рекой медленно и лениво, цепляясь за прибрежные кусты. Воздух был прохладным и сырым, и с каждым вдохом в лёгкие проникала влага, которой здесь было столько, что хватило бы напоить население трёх имперских городов. Где-то в кронах пели птицы — негромко и беззаботно, и от этих звуков, от этого неба и этого запаха внутри поднялась тупая ноющая боль, не физическая, а какая-то другая, от которой сжимается горло и хочется отвернуться, чтобы никто не увидел лица.

Мир, который был, стоял передо мной, залитый утренним светом, пропитанный водой до последней травинки, и это был тот мир, который Левиафан показывал мне обрывками воспоминаний: реки, сады, дети, купающиеся в озёрах. Только сейчас я не просто видел картинку, а стоял в ней, и трава под ботинками была мокрой, и воздух пах жизнью, а не смертью.

Разумеется, это не может быть реальностью. Тело моё лежит на каменном полу зала, Кашкай с Гелиосом наверняка пытаются привести меня в чувство, а Сульфур уже нарёк мой обморок например «Великой жертвой во имя…». Значит, это сон, но сон подозрительно детальный и связный. В обычных снах ботинки не промокают от росы, и лёгкие не заполняются влажным прохладным воздухом с такой лёгкостью, что если вдохнуть поглубже — с непривычки закашляешься.

Я встал, отряхнул колени и пошёл к реке, потому что идти больше было некуда, а чистая река в мире, умирающем от жажды, притягивает взгляд так, что невозможно отвернуться, даже если понимаешь, что она ненастоящая.

На берегу, на каменной скамье, врытой в землю, сидел человек. Скамья была старой, поросшей мхом по ножкам, и выглядела так, будто простояла здесь не одно столетие. Человек на ней выглядел соответственно, хотя и не настолько древним. Коротко стриженные седые волосы, худое лицо с глубокими морщинами, светлый халат из знакомого синтетического материала, бледно-голубой с белыми вставками на плечах. На левой стороне груди виднелась эмблема: кристалл в круге лучей.

Учёный из белого комплекса, оператор системы, Страж, чьё сознание я только что запечатал, сжав кулак вокруг пульсирующего ядра в толще водяного тела.

Он смотрел на меня без удивления и без враждебности. Усталая ироничная полуулыбка, с которой пожилой профессор встречает студента, забредшего не в ту аудиторию. Руки его лежали на коленях, и пальцы были обычными, человеческими, без кристаллического блеска и без внутреннего свечения. Здесь, в этой виртуальной копии прошлого, Страж снова выглядел тем, кем когда-то был: уставшим немолодым человеком в рабочей одежде.

— Сядь, — пригласил он обычным человеческим голосом, хрипловатым и негромким, однако от этого стало не по себе сильнее, чем от ледяной телепатии в зале. — Ноги-то небось не держат.

Я сел рядом на скамью. Камень был прохладным и шершавым, и мох под пальцами ощущался мягким и влажным. Детализация иллюзии поражала: либо система хранила в памяти каждую молекулу прежнего мира, либо мозг мой достраивал картину сам, заполняя пробелы из собственных воспоминаний о земных парках и скверах.

— Это память машины, — произнёс Страж, угадав мои мысли или, что вероятнее, просто прочитав их, потому что мы находились внутри его сознания, а в чужом сознании приватность не предусмотрена. — Система записывала состояние мира — каждый цикл. Температуру, влажность, плотность растительного покрова, глубину рек, состав почвы. Миллионы параметров, по которым можно восстановить картину с точностью до отдельного листа на дереве.