Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 158 – Антон Панарин, Влад Фомин

— Серов, — подсказал я.

— Что?

— Городок называется Серов. И я его не забуду, потому что здесь отличные лепёшки с бараниной на рынке, если нас не арестуют до обеда.

Гелиос посмотрел на меня, и в серых глазах его промелькнуло нечто, что я за месяцы совместных скитаний научился расшифровывать: не раздражение и не злость, а нечто среднее между усталым пониманием и желанием дать мне подзатыльник. Паладин так и не научился выражать тёплые чувства иначе, чем через ворчание, и я его за это не винил, потому что двенадцать лет в Ордене, где проявление эмоций считалось слабостью, оставляют след поглубже любого шрама.

— Лепёшки, — пробормотал Гелиос с интонацией, которая одинаково годилась для констатации и для приговора. — Ты свергнул империю и мечтаешь о лепёшках.

— О лепёшках с бараниной, — уточнил я. — Это принципиально.

Из кармана раздалось тихое «кули», и мокрая акулья морда высунулась наружу, сверкнув глазками-бусинками. Рыбёшка принюхалась к воздуху, пахнувшему влажной глиной и навозом, и спряталась обратно с видом существа, которое ожидало от жизни большего.

Мы свернули на торговую улицу, где между лавками и палатками толклись покупатели. Воздух гудел от голосов, ослиного рёва и стука молотков за углом. Серов рос, и рос он бестолково, без плана и без архитектора, методом хаотичной застройки, когда каждый строит где хочет и из чего попало.

В прошлой жизни я видел, что происходит с компанией, которая за полгода утраивает штат без перестройки процессов: хаос, дублирование функций и очередь в столовую на сорок минут. Здесь очередь была не в столовую, а к колодцу, хотя колодцы уже не являлись единственным источником воды — скорее, данью привычке, которая умирает медленнее, чем жажда.

За поворотом открылся рынок, шумный и пёстрый, и я уже высматривал лоток с лепёшками, когда из толпы вынырнула знакомая нескладная фигура в мешковатой одежде, с ожерельем из когтей и монет на шее и со спутанным «Гнездом Духов» на голове, которое за три месяца отросло и напоминало теперь не столько гнездо, сколько небольшой стог сена, пострадавший от урагана.

Увы, появление Кашкая было настолько же внезапным, насколько и предсказуемым так что я даже не удивился. Шаман по необъяснимым причинам оказывался именно там, где его меньше всего ожидали, и именно тогда, когда его присутствие обещало неприятности.

Три месяца назад он ушёл «по велению духов» на юг, обещав вернуться «когда духи велят», и с тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Так что если какой-нибудь безумный летописец вдруг взялся бы записывать нашу историю, получился бы занятный каламбур, причём совершенно случайно.

Шаман подбежал к нам, и на лице его застыло выражение, которое я видел десятки раз и которое неизменно означало, что в ближайшие минуты наша жизнь существенно осложнится. Смесь вины и возбуждения, плохо скрываемый восторг от собственной находчивости, и глаза его перебегали с меня на Гелиоса и обратно, а руки прижимали к груди большой свёрток из грязно-белой ворсистой бараньей шкуры.

— Александр! — выпалил Кашкай, запыхавшись; ожерелье звенело при каждом слове, «гнездо» на голове раскачивалось. — По велению духов я честно выиграл вон у того картёжника баранью шкуру, и кажется, нам нужно скорее сваливать, так как…

Он не договорил. С дальнего конца рынка, из-за рядов с посудой и скобяными товарами, донёсся вопль, пробивший гомон торговли и ослиный рёв, и стук молотков, и крики зазывал. Вопль был один, но громкий и знакомый по интонации настолько, что нога моя дёрнулась сама по себе, готовая бежать, прежде чем мозг успел обработать информацию.

— СТРАЖА!!!

Гелиос посмотрел на меня. Я посмотрел на Гелиоса. Кашкай прижал шкуру к груди и попятился. Из кармана раздалось возмущённое «кули!».

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды, спаситель континента и государственный преступник. Девяносто два дня свободы, и каждый из них заканчивается бегом.