Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 157 – Антон Панарин, Влад Фомин

А мой собственный розыск объяснялся просто: бывшие имперские чиновники, оставшиеся без хозяев, цеплялись за прежние ориентировки, потому что отменить их было некому, а составлять новые никто не догадался.

В результате ориентировки на Александра Ветрова, демонолога и государственного преступника, по-прежнему висели на досках объявлений от Москвы до южных предгорий, и местная стража, не разобравшаяся в политической обстановке, время от времени пыталась меня задержать, что превращало любую прогулку по городу в увлекательное мероприятие с элементами лёгкой атлетики.

Сейчас мы с Гелиосом шли по узкой улице торгового городка Серов, который до недавних пор был заштатным перевалочным пунктом для караванов, а теперь, оказавшись на пересечении двух новорождённых ручьёв, раздулся втрое и гудел от торговцев и переселенцев.

Улица была запружена повозками, верблюды ревели, ослики упирались, и воздух пах свежей глиной, навозом и чем-то неуловимо новым, чему я не сразу подобрал определение, а когда подобрал, остановился на секунду, вдыхая полной грудью. Влажной землёй. Запах этот, немыслимый ещё полгода назад в любом городе Пустоши, стал частью фона, нормой, обыденностью, к которой люди привыкали с поразительной скоростью, потому что человек привыкает к хорошему гораздо быстрее, чем к плохому.

Гелиос шагал рядом, засунув руки за пояс и низко надвинув капюшон, под которым белели коротко стриженные волосы и виднелся знакомый шрам от глаза до рта. Бывший паладин носил дорожный плащ поверх лёгкой кольчуги, меч висел на левом бедре, и вся его фигура излучала ровное недовольство, которое у Гелиоса было чем-то вроде фонового состояния, не включаемого и не выключаемого, а просто присутствующего, вроде гула кристаллов Ветра в работающем двигателе.

— Вот же ты идиот, Ветров, — обронил паладин, перешагивая через лужу, образовавшуюся посреди немощёной улицы. Фраза прозвучала не с раздражением и не с укором, а с чем-то напоминающим философскую усталость человека, который смирился с устройством мироздания, но не одобряет его.

— Опять? — я покосился на него. — Ты уже третий раз за сегодня это повторяешь. У тебя что, годовой план по оскорблениям?

— Мог бы сейчас лежать во дворце, — Гелиос кивнул куда-то в сторону горизонта, подразумевая, по всей видимости, далёкую Москву с её Башней Двенадцати Светил и пустующим троном. — С наложницами, блюдом фруктов и вином. На шёлковых подушках, в тепле и безопасности. А вместо этого шляешься по городам, скрываясь от стражи, которая тебя же и ищет по ориентировкам, которые ты же мог отменить одним росчерком пера, если бы не был упрямым ослом.

— В таком случае я не смог бы наслаждаться твоим нытьём, святоша, — я обогнул повозку, нагруженную мешками с глиной, и нырнул в боковой переулок, потому что на перекрёстке маячил стражник в помятом имперском нагруднике, и рисковать не хотелось. — А твоё нытьё, должен признать, обогащает мою жизнь куда эффективнее любых фруктов.

Гелиос фыркнул, и в этом коротком звуке уместились двенадцать лет паладинской службы, полгода скитаний по Пустоши, битва с Советом Двенадцати и три месяца бродяжничества в компании человека, который мог стать императором, но предпочёл остаться бездомным бродягой.

— Нытьё, — повторил паладин, находя слово неудовлетворительным. — Я не ною. Я констатирую очевидное. Ты изменил мир, Ветров. Вернул воду, уничтожил Совет, развалил империю. Любой на твоём месте использовал бы это, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь. А ты бегаешь от стражи в городке, название которого забудешь через неделю.