Книга Волны и джунгли, страница 136 – Джин Родман Вулф

— Вообще-то с виду он очень симпатичный.

С этими словами Взморник потянула мою ладонь к левой груди, но я отдернул руку.

— Не сомневаюсь.

— Ну, не злись на меня.

Я сказал, что вовсе не злюсь, а попросту беспокоился о ней, но, если честно, дело обстояло не совсем так. Сверху, с фордека, доносился лязг клыков Малыша: уж он-то точно злился, и еще как, поскольку был вынужден сдерживать злобу.

— Я же вернулась, как только услышала твой голос… а надо было дождаться тебя там? Но тогда эта штука разбилась бы о камни. Помнишь, как ты в первый раз поцеловал меня?

* * *

С тех пор как я написал только что прочитанные тобою слова, миновала неделя – неделя жары, ужасных, необычайно яростных бурь и донесений о появлениях ингуми с множества отдаленных ферм. Неподалеку от поселения обнаружили женщину с двумя малышами без капельки крови в жилах, а отыскал их один из соседских детей.

Посему занят я изрядно, но не настолько, чтоб не продолжить начатой в прошлом году повести, над которой так долго трудился. Нет, вопрос вовсе не в том, рассказывать ли правду, – разумеется да, это я вполне сознаю. Вопрос: многое ли из нее рассказать?

(«Закрытым хлебалом мух не наловишь», – посоветовал бы Свин. Жаль, нет его здесь, со мной, и некому дать мне этакий добрый совет!)

Уверен, Шелк, совокупившись с другой женщиной, признался бы в том Гиацинт, но толку от этой подсказки не так уж много: ведь Гиацинт не придала бы сему никакого значения или, по крайней мере, не особенно бы расстроилась. Многое ли он рассказал бы ей? Вот это вопрос так вопрос, и удовлетворительного ответа на него я дать не в силах. Поведал бы лишь о свершившемся факте? Но, может, подобная сдержанность только представит происшедшее в гораздо худшем свете, чем оно заслуживает?

Начиная труд, я думал умолчать о подобных вещах, но теперь понимаю: умолчи я о них, и сказанному мною не будет никакой, ни малейшей веры. Вне всяких сомнений, всю эту писанину надлежит сжечь до последнего клочка.

* * *

А впрочем, я знаю: мне в любом случае не поверят. Хари Мау и прочие не поверят даже, что я – тот, кто я есть, а к общему недоверию я приготовился с тех пор, как написал о столкновении с кожешкуром. Посему с этого места и впредь я буду рассказывать обо всем откровенно, словно на исповеди, без утайки и без прикрас. Конечно, в том крайне маловероятном случае, если моя дорогая бедняжка Крапива – или вообще кто-либо – прочтет это, написанное мною причинит ей немалую боль, но, по крайней мере, она сможет утешиться тем, что знает всю, даже самую неприятную правду.

Итак, о том, что я просил Взморник спеть, выше уже говорилось. Если уж выкладывать все без утайки, вначале я умолял ее, а под конец перешел к угрозам, и она уступила. Пропела всего лишь ноту-другую, пару словечек на некоем языке, отроду не звучавшем из человеческих уст, и я набросился на нее, сорвал нелепую юбку из куска парусины, впился в нее зубами, ногтями, пустил в ход кулаки… одним словом, так обращаться с женщиной, кем она ни будь, нельзя.

Хотелось бы верить, что столь противоестественным порывам, кроме меня, не поддавался никто из людей.

Когда все это, наконец, завершилось, я, совершенно лишенный сил, уснул, а пробудившись, обнаружил, что мы довольно резво идем на северо-северо-восток, имея по левому борту холодный, густо поросший зеленью берег. В изумлении оглядев сушу, я бросил взгляд на корму и, увидев ингума, сидящего у румпеля, вытаращил глаза сильней прежнего.