Книга Волны и джунгли, страница 137 – Джин Родман Вулф

Ингум довольно осклабился.

— Думал, не справлюсь?

Челюсть моя изрядно болела (болело вообще все, за редкими, по пальцам пересчитать, исключениями), но я кое-как ухитрился ответить:

— Ты сам сказал, что не умеешь.

— Правильно, не умею. Однако веревку-то натянуть могу, а маменька мне подсказала как и которую.

— Так здесь еще и твоя мать?

От перспектив впредь делить шлюп с двумя ингуми мне сделалось худо – физически худо. Усевшись на один из рундуков, я уронил голову на подставленные ладони.

— Нет, думаю, ее уже нет в живых. Речь о твоей второй жене, папенька. Так, понимаешь ли, людям придется все объяснять. Она ведь чересчур молода, чтоб быть мне родной матерью. Даже младше меня самого.

Я полоснул его взглядом, и он, не прекращая скалить зубы в улыбке, совсем как я не столь уж давно, приложил к губам палец.

— Думаешь притвориться моим сыном? Не нравится мне эта идея, – буркнул я, – а уж идея притворяться сыном Взморник – тем более. Где она?

Отвратительно безгубый, рот Крайта сжался до толщины нити.

— В ее случае – не сыном, а пасынком, а где она, я тебе, дорогой папенька, сказать не могу, так как обещал ей молчать. И ты мне тоже кое-что обещал. Около полудюжины разных вещей. Смотри, не забудь ни одной.

Я поднялся, подошел к сиденью рулевого и сел на планширь, так близко к Крайту, что коснулся локтем его локтя.

— Услышать нас, если говорить негромко, она сейчас может?

— Твердо уверен, папенька: меня – нет, не может. В равной мере уверен, что ты придержать голос дольше минуты… ну ладно, двух, не сумеешь. Как всегда. Возможно, нам лучше всего прекратить разговоры вообще.

— Ты советовал лечь с ней и…

— И сделать то самое, что сделал ты, – закончил он за меня.

— И говорил все это, в то время как она стояла рядом, пока я оборачивал ее парусиной. И нисколько не волновался, что она тоже нас слышит.

— Я не волновался о том, что она услышит меня. Вдобавок, как бы там ни было, думала она в тот момент отнюдь не о нас с тобой. И даже не о своей юбке. Ты разве не заметил?

— Но все равно…

— Мысли ее – ты бы, наверное, сказал «дух» – витали далеко-далеко. И мы с тобой значили для нее куда меньше, чем для тебя – твой гус.

Вспомнив о Малыше, я огляделся и обнаружил его лежащим у моих ног.

— Вот видишь? А ведь он неспособен ходить бесшумно. «Топ-топ-топ, топ-топ-топ» за спиной… но ты даже не заметил, как он подошел.

— Взморник в воде, верно? Прыгнула за борт и сейчас там, за лодку держится?

Однако, оглядев ватерлинию вдоль, насколько уж удалось, не поднимаясь с места, я обнаружил за бортом лишь волны.

— Нет…

Выражение лица Крайта не сказало мне о его мыслях ровным счетом ничего, но я почувствовал, что он встревожен, и, как ни странно, тревога придала ему необычайное сходство с человеком.

— Знаешь, объясню-ка я все как есть, чтоб ты впредь понимал… а лучшей возможности для объяснений мне, видимо, не представится. Скажи, похож я на мальчишку?

Я отрицательно покачал головой.

Тогда Крайт обвел указующим жестом собственное лицо:

— Однако оно с виду выглядит совсем как мальчишечье, не так ли?

— Если тебе хочется услышать «да», пожалуйста. Мне не жалко.

— Нет. Мне хочется, чтоб ты сказал правду. Как заведено у нас.

(Уверен, он вовсе не собирался утверждать, будто ингуми всегда говорят правду: это само по себе оказалось бы чудовищной ложью.)