Книга Верь/не верь, страница 97 – Инна Борисова

— Она собрала вещи и уехала, когда я с зоны откинулся. После звонила раз в месяц и присылала деньги, а как мне восемнадцать стукнуло – вежливо попросила с квартиры съехать. Че там сейчас, я не знаю, мы больше не общались.

— Удивительная женщина. Вот и повод убедиться, что сердца у нее никогда не было. – Гроб отворачивается, меланхолично глядя в окно. Он не похож на других авторитетов, а Глеб на своем веку их навидался достаточно. Тероев тоже был белой вороной, какой-то весь нескладный, с речами этими умными, меланхоличным спокойствием в любых ситуациях, но отец… Понятно, почему его единственным крестником стал именно Философ. В нем нет этого налета быдлоты, после тюрьмы появляется характерная бандитская ухмылка, косая, обнажающая верхние зубы, что превращается в гримасу со временем. В отце этого нет. Лёд есть, но скрывающий глубокий душевный пожар. Не умершее еще нутро. Он бы сравнил его с легендарными персонажами советских фильмов про аферистов, но не с уголовниками, коим являлся сам. Тюрьма убивает в тебе человеческое, оставляет тлеющие угли. Ему не оскотиниться окончательно помогли друзья. Что помогло отцу?

Глеб помнит, как вышел на Вороткова. Костик – крыса, каких поискать, без принципов и совести, это страшно импонировало. С мертвыми прозрачными глазами, манера речи грубая, оскал собачий. А тут… Пойди разбери, Глеб совсем не знаток человеческих душ.

— Неприятно признавать, но я согласен. – Кутается в одеяло, будто бы пытаясь отгородиться от разговора. – Так на хуй ты вернулся?

Гроб оборачивается, свет уличного фонаря лижет его щеку ярким всполохом.

— А ты бы не вернулся?

Вопрос застает Глеба врасплох.

— Не знаю. Не думал об этом так.

— Я хотел убедиться, что ты вырос человеком.

— Убедился? Как жаль, что я вырос псиной, как мать, да?

Гроб приоткрывает форточку и нагло закуривает в палате. Глеб тоже так делал в надежде, что воспаление легких его добьет, но увы.

— Мы над этим поработаем, ты не переживай. Всему должны быть причины. Ты не торопись с исповедью, со временем я все узнаю.

Глеб сжимает зубы, наблюдая за яркой точкой сигаретного огонька. Ну уж нет. Ни хрена ты не узнаешь, папаша, самого главного тебе никто не расскажет.

— Ну, поработай, поработай, – скалится, готовясь обороняться в случае чего. – Работалка не выросла.

Гроб тихо смеется, выдыхая носом дым.

— Я в твоем возрасте тоже борзометр прикручивать не умел. Молодо-зелено. Ты на хер с наркотиками спутался? Жадность?

Агрессия Глеба волнами накатывает на каменное спокойствие отца и разбивается тысячами капель недоумения.

— Так надо было.

— Кому надо? Бабу по ресторанам водить хотел, а муток мало было? Бизнесмен.

— Может, и хотел. – Он кривится. – Тебе-то какая разница.

— Пытаюсь разобраться, есть ли у тебя благородное оправдание собственным поступкам. Люди часто этим грешат.

Оправдание было, но отцу об этом говорить совсем не хотелось. Ну да, баба, ну да, валютная блядь, сердцу-то не прикажешь. А после ее смерти уже завяз, как муха в меду, что не выбраться. Если копнуть глубже, то папаша двумя выстрелами решил все его проблемы, что с наркотой, что с ментами. Но благодарить его за это необязательно.

— Я бы порешал…

Гроб давится дымом, смеясь громче.

— Порешал? Перо под ребро на этапе, или Вороткова с его компанией? До сих пор хвосты подчищаем за тобой, умник. Решала. – Сигарета ласточкой улетает в форточку. – Да тебя если бы майор не вытащил, ты бы уже червей кормил в безымянной могиле с номерком.