Книга Верь/не верь, страница 96 – Инна Борисова

— Я тебе новости принес. Подружка твоя в соседнюю палату с огнестрелом загремела.

Глеб переводит на него заинтересованный взгляд.

— Я хуй знает, кто дочь мента потащил в Питер на разборку, но вернул Хирург лично. Батя твой еще отличился. Я знал, конечно, что он ебнутый на всю голову, но чтоб настолько…

Губы растягиваются в тонкой усмешке. Неделю назад он, значит, этого не понял, а тут дошло. Ну-с, послушаем.

— Двадцать три машины подорвал. Пиздота вся в визг, говорят, так крысы с «Титаника» не бежали, как они по району. Как он это сделал в одно рыло, до сих пор хер проссышь. Наших всех на подъезде еще постреляли, Мулю и Лысого вообще насмерть. Тероева и остальных успели зашить. У Гроба ни царапины. Заговоренный он, что ли. Может, это наследственное, помню, как мы ржали, что тебя линдградские черти берегут после разборки с бокситогорскими. Мы без зубов, а Гробовецкий весь сияет, только ручки кровью замарал.

Жаль. После всего Глеб ушел в лютый отказняк и желал папаше лишь смерти, желательно долгой и мучительной. Но, как говорил Заболоцкий: чертям дрянного желать нельзя, это им только силу дает. Свой шанс его прикончить он уже проебал.

— А Отегова там каким боком?

— Я хуй знает, кто ее привез, мне не доложили. Сам у нее и спроси. – Кузьпелев пожимает плечами. – Я теперь вместо тебя. Забавно, что ни хуя не поменялось, просто досадный довесок в виде фигуры великого смотрящего куда-то испарился, и дышать легче стало на районе. Мудак ты. Сказал бы, что с Воротковым спутался, мы бы ему сами зенки повыковыривали.

Глеб закрывает глаза. Стыдно.

— Но теперь, увы, руки тебе никто не пожмет. – Кузьпелев дергается, когда открывается дверь, и вскакивает, как солдатик при виде генерала. Вернулся, надо же. Серега только кивает и ретируется. Отец останавливается, Глеб не собирается начинать диалог. И на хер он в пожарника вырядился, клоун старый?! Лицо папаши будто бы запало еще сильнее, щеки завалились, глаза блестят. Болен он, может. Хорошо бы было.

— Выглядишь лучше, – говорит тихо, но в образовавшейся тишине даже это кажется слишком громким.

— Не могу сказать того же о тебе. – Глеб борется с желанием по-детски развернуться на бок, чтоб не смотреть.

— Ожидаемо. – Гроб отмирает, подходит к окну, по-босяцки присев на подоконник.

— Тебе че от меня надо, а? Ты сразу скажи. У тебя было время между отсидками, мог бы и заглянуть к сыну. Мне нравственные ориентиры от зэка не упали.

— Не думаешь, раз зэк стал твоим единственным шансом на нравственный ориентир, твоя жизнь на самом дне? Твоя мать развелась со мной, когда я сел. Больше я ее не видел. Я сначала искал по всей стране, потом думал, что она из Союза какими-то тайными тропами свинтила и тебя увезла. Кто ж знал, что она поедет загнивать в областной глуши. На нее не похоже. Она всегда стремилась к роскоши.

Глеб ухмыляется. Мать. Отдельная история.

— Мне кажется, она как только соприкасается с тюрьмой, сразу исчезает. Как карета в тыкву превращается. – Он подтягивается на руках, поднимая тяжелую перьевую подушку и упираясь в нее спиной.

— В каком смысле? – В полумраке комнаты отец кажется совсем маленьким человеком. Идиотский пожарный костюм, тяжелая кожаная куртка, зажатая в тощих костлявых руках, если бы Глеб распрямился во весь рост, то был бы явно его выше. Мать тоже была невысокой, так, может, нагуляла? Надежда на это все еще теплится.