Книга Верь/не верь, страница 94 – Инна Борисова

— А что за книги?

— А, да так. Они Генона перевели, а у меня не нашлось времени потом вернуть. Ни о чем не жалею.

Когда разрешено было выходить на улицу, Тероев начал шататься вокруг дома и радоваться природе. Его восхищали лес, грязь, капель, запах весны; Гриша его счастья не разделял, сидя на крыльце и посматривая, чтоб не свалил втихую в свою городскую жизнь и строго-настрого запретил ему уезжать, пока не закончит пить отвары. Нет, в ресторане не сварят, даже суперповара из самой Москвы. Ингредиенты не достать, Андрей Павлович, вот вам еще мазь, обрабатывайте на ночь. Однажды утром бандит все-таки умудрился сбежать, пока Гриша спал мертвецким сном после ночных чтений бабкиных талмудов, и вернулся с едой к обеду. Даже колбасу привез! За что был прощен.

«Нойдовство не задает вопросов, не дает ответы, не служит мифическим добру или злу, оно просто существует, превращает тебя в наблюдателя. Женщины более чувствительны к этой материи, потому что обновляют в себе жизнь каждый месяц, мужчинам же приходится проходить через болезненную трансформацию, спуск под землю, чтобы добраться до того, что женщина понимает и чувствует без слов и объяснений.»

Гриша уплетает бутерброды, не замечая, как за его спиной стоят и нагло читают.

— Интересно, – Андрей Павлович садится рядом, – Мария Ивановна твоя бабушка, верно?

Он недоуменно хмурится.

— Ну. Вы были знакомы?

— Нет, я читал про нее в Ленинградской библиотеке. Она сказала, что никакого колдовства нет. Я искал упоминания того, что традиция до сих пор жива. – Его глаза смотрят хитро, даже лукаво.

— И зачем это вам? Нас очень мало осталось. Я вот вообще экстерном изучаю сижу, раньше людей не лечил. – Гриша откладывает тетрадку.

— Понимаешь, когда тебя могут убить в любой момент твоей жизни, начинаешь задумываться о ее смысле и о том, как все на самом деле работает. Не для того, чтобы найти нойда и он потакал моим прихотям, нойды же считаются некими проводниками между этим миром и тем. Ты видишь мертвых?

Гриша опускает плечи, погрустнев.

— Нет. Они только во сне приходят, не знаю, бывает ли у вас такое, но когда снятся живые, ты никогда этот сон не запомнишь толком. А если мертвые, то можешь пересказать спустя долгое время, как будто к тебе человек в гости зашел, а не просто был частью игры подсознания. А неупокоенные – это другое.

Тероев кивает.

— Да. Живые почти не запоминаются. В этом есть какая-то логика?

— Не знаю, Андрей Павлович. Возможно, они так общаются. Бабка говорила, что им нельзя рассказывать про то, что там дальше, поэтому они в основном говорят о тебе и твоей жизни, а на вопросы о себе не отвечают.

— Знаешь, мемуары твоей покойной бабушки вновь напоминают мне средневековые философские сказки. Не пройдя черное, ты не достигнешь белого, только никто не указывает, как в принципе пройти черное. Спуск в ад, опущение под землю кажется мне каким-то красивым оборотом, смысл которого я никак не могу разгадать. Раньше мне казалось, что это намек на смерть, но теперь я уже не уверен. – Он откусывает кусок бутерброда и продолжает с набитым ртом. – Как будто все очевидно, а мы никак не можем понять этого. Как цветок папоротника в купальскую ночь, бродишь рядом, бродишь…

— Красивый оборот. – Гриша поднимается, собирая тетради со стола, чтоб не заляпать. – Часть бабушкиных трудов написана задом наперед. Читать можно, но сложно, я пока не могу найти в этом смысла, а он должен быть.