Книга Верь/не верь, страница 91 – Инна Борисова

— Нельзя, – говорит совсем слабо. – А ты ж этот. Нойд, – закашливается, снова глухо застонав, – вот и лечи.

Лечи. Легко сказать. Гриша помогает ему выбраться из салона, они медленно тащатся к дому, красные капли падают в снег ягодами калины. Он сжимает зубы от напряжения: тяжелый, зараза. Пинком открывает дверь в бабкину комнату – там чище всего, помогает улечься на кровать. Тероев откидывает голову на подушку и затихает, дыша хрипло, надрывно, а Гриша вылетает в сени, думая, что дальше делать. Не зря старуха приснилась, взывая к совести, что так ничему и не научился толком. Ее записи находятся в старой обувной коробке, в которую были спрятаны после ее смерти. Тероев из комнаты глухо стонет. Черт. Почерк бабы Мани аккуратный, тетради исписаны от корки до корки.

«Если больной совсем плох, нужно дать ему жизни.»

Если вода остыла, подогрейте. Если трава желтая, покрасьте. И как это трактовать? Жизни дать. Отвар этот поганый час настаивать, Падлыч уже загнется к тому времени. Гриша листает дальше, вчитываясь в рецепт. Опять, опять эта формулировка! Пять капель жизни. Парень застывает, а потом бьет себя тетрадкой по голове. Какой же ты тупой, Гриша! Со стола хватает ритуальный нож, которым давече картошку резал, и тщательно промывает самогонкой, протирает свежим полотенцем. Нужно попытаться. Тероев мечется по кровати, горячий, как нагретый летним солнцем камень. Гриша жмурится, когда нож впивается острием в кожу, резким движением пускает тонкую струйку крови, второй рукой разжимая рот своего неудачливого «клиента». Бандит плюется, Гриша рычит.

— Пей давай, упырь хренов, – бурчит под нос, зафиксировав челюсть пальцами. – Давай-давай глотай.

Рука жжется, Гриша кивает, вглядываясь в лицо Андрея. Тот из мертвенно-бледного превращается просто в бледного. Отлично. Разрывает висящую на стуле тряпку, заматывает руку, а Тероева, очевидно, выключило, хорошо бы до отвара дотерпел.

Гриша возвращается на кухню, щурится в полумраке, всматриваясь в бабкины каракули. Теперь бы вспомнить, где тут какая трава. Идиот, столько лет думать, что кровь используется только в темном нойдовстве. Кретин. Бабка же говорила не разделять, а то начитаются своей фантастики и строят из себя некромантов… Нет в нашем мире некромантов. Только некрофилы.

К утру Палыч совсем затих. Гриша всю ночь провел у его кровати, раз в час вливая травяной взвар в глотку насильно и рискуя остаться без пальцев. Так и вырубился, прислонившись спиной к кровати. Ему снова снилась бабушка, только на этот раз она не кричала, а сидела рядом и гладила по голове, тепло улыбаясь.

– У тебя ледышка в груди, внучок. Горячее сердце помогает, холодное – убивает. Горячее сердце должно быть с ледяным огнем.

Она вздыхает по-стариковски коротко и совсем тихо, поднимается на ноги, отряхивая длинную юбку.

– Гриша!

Гриша открывает глаза. Когда ж эти сны адреналиновые кончатся с моментальным пробуждением, будто дергает что-то за грудину и тебя вытряхивает в другую реальность. За окном просыпается день, на смену чернильной тьме пришло голубоватое утро, окрасив мир рассеянным свечением. Спина задеревенела от неудобной позы. Он задирает голову, вслушиваясь в дыхание бандита. Спокойное. Хромой походкой выходит на кухню, в кастрюльке, где был взвар, осталась только вязкая жижа на дне. Перед глазами проносится воспоминание: он в бабушкиной комнате на той же кровати, она пытается кормить его с ложки, а он все капризничает. Гриша морщится, почти ощутив землистый, горький вкус. Он расталкивает Тероева, ласково потрепав по щеке, Андрей дергается, но, увидев Гришу, успокаивается.